Владимир Свержин Роман Злотников 
Личный враг императора

Князь Трубецкой – 2

Новый Злотников – 0

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=20830488
«Личный враг императора»: Э; Москва; 2016
ISBN 978-5-699-88305-9
Аннотация

Осень 1812 года…
Потрепанные, но все еще опасные полки Великой армии с боями отступают из России. И у всех наполеоновских солдат на устах имя страшного партизанского вожака, князя Сергея Петровича Трубецкого. О нем рассказывают легенды одна невероятней другой. Трубецкой будто бы начисто отвергает каноны «цивилизованной» войны, не горит в огне и заговорен от пуль, обладает пророческим даром, и, наконец, он ЛИЧНЫЙ ВРАГ ИМПЕРАТОРА! Но даже самым ловким шпионам не узнать, кто такой князь Трубецкой на самом деле…
Книга первая выходила под названием «Князь Трубецкой».

Роман Злотников, Владимир Свержин
Князь Трубецкой. Книга вторая. Личный враг императора

© Злотников Р., Свержин В., 2016
© ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Пролог

По команде «Подъем!» начинается светлое время суток. «Подъем, Трубецкой, подъем!» Нет времени пролеживать тюфяки, даже если они густо засыпаны лаврами – все равно нет. Хорошо Супермену – нацепил плавки поверх трико, выставил кулак вперед – и помчался спасать возлюбленную, а заодно и мир. А тут, сколько кулаки ни выставляй, дело с мертвой точки не сдвинется.
О чем только думали высоколобые Старцы, прорабатывая ту долгоиграющую миссию, которую мне надлежит исполнять здесь, начиная с рокового для России 1812 года? Что я пристану к ближайшему кавалергарду со словами: «Мне нужен твой скакун и кираса»? И дальше буду разъезжать по Европе с каменной физиономией, совершая подвиги во имя высокого замысла тех, кто имел возможность разработать эту головокружительную операцию и прислать меня сюда? Хорошая идея. Но я – погрешность, нелепая погрешность в их точных исчислениях, по какой-то нелепой случайности я не стал бездушной функцией и остаюсь человеком. Впрочем, может быть, мне это лишь кажется. Это болезненно, порою невыносимо болезненно, – творить объективное добро, невзирая на мнения и желания окружающих. Очень уж какое-то злое добро получается. Иногда даже и для меня самого жутковатое.
Но я дал согласие. Какая уже разница почему, что заставило меня пойти на этот шаг. Заставило. И я здесь, возврата нет и не может быть. А боль остается, тянущая, мотающая жилы на кулак, заставляющая двигаться все дальше, украшая дорогу трупами врага. Конечно же, ради высокой цели. Как же иначе?!
А вот теперь иначе. Ибо есть та самая пресловутая миссия и та, ради кого стоит жить в этом мире. С его объективными законами и традиционным беззаконием; с его святыми и демонами в человеческом облике. И ей грозит опасность. Ужасная опасность, до которой нет ровно никакого дела высоколобым творцам Великого замысла. А значит, сегодня и мне нет дела до них.
Меня больше нет, есть живая легенда, страшная легенда о безжалостном «принце Трубецком», которым французские мамаши еще долго будут пугать не в меру резвых детишек. Но что ж так болит?! Неужели же это настоятельная потребность оставаться человеком? Отставить! Душа бестелесная субстанция, а значит, болеть не может! Не должна. Коней в галоп! К черту страдания! Время не ждет!
«Вперед, князь Трубецкой! Вперед!»
– Экселенц, – этот голос достигает моего сознания далеко не сразу. Я оборачиваюсь, лицо говорящего едва различимо в безлунной октябрьской ночи. – Вот там они держат Александру. Томаш проследил.
Я всматриваюсь в освещенные далекие окна, не так давно за ними было тихо и уютно. Совсем недавно.
– Лютуют? – спрашиваю я.
– Лютуют.
– Что ж, тогда сам бог велел. Работаем!

Глава 1

Оконное стекло разлетелось сотней блестящих осколков, рухнуло во двор, усеивая пустую уже, тоскливую клумбу множеством острых прозрачных зубьев. Хохот, выстрел, чей-то вскрик, топот кованых сапог и французская речь… Началось!
Едва-едва оперившиеся птенцы гнезда Петрова разлетались по своим вотчинам, дедовским или же дарованным грозным императором. Они что есть сил пытались воплотить в своих родовых усадьбах образ того самого гнезда. А если получится, то и превзойти его. Конечно же, никто из них и не думал копировать голландское пристанище русского «плотника Михайлова», и даже домик Петра на берегу Невы соратники государя строить для себя почему-то не торопились. Вот петергофский дворец вполне служил образцом для подражания. Конечно же, не всякий птенец мог состязаться в роскоши с государем, но всякий желал чувствовать себя в имении микроимператором и прилагал к этому максимум усилий. И хотя поэтическое название «дворянские гнезда» вошло в обиходную речь стараниями Ивана Сергеевича Тургенева много позже, этот дом с белеными колоннами псевдоантичного портика, с широкой лестницей, ведущей ко входу, и раскинувшимися крыльями темных флигелей, красовавшихся среди запущенного английского парка, вполне можно было бы уже назвать таким гнездом. Правда, довольно запущенным. Но тут уж, как ни старайся, плетью обуха не перешибешь – война, не до красот.
Возможно, в мае, когда зелень окутывает господский дом и радует глаз наблюдателя, тот казался намного привлекательнее, а уж если там звучала музыка, суетилась дворня и хозяин в шлафроке выходил на крыльцо полюбоваться угодьями, этот уголок средней полосы России можно было счесть воистину райским. Однако сейчас, когда осень перевалила за половину, лишенный привычной жизни дом отчего-то выглядел жутковато. Этаким черепом не ведомого ни сказкам, ни академической науке чудовища, многоглазого, с огромными зубами колонн, выбеленным беспощадным временем и все же не безжизненным, и оттого особо жутким.
В барском доме сейчас явно не экономили на свечах. Да и дрова явно никто не собирался беречь до наступления истинных морозов. Сейчас густо дымили все трубы, так, будто нынешние обитатели усадьбы только и желали, что согреться и наесться вдоволь. Звон посуды, хлопки вылетающих пробок шампанского, нестройные пьяные вопли, доносившиеся из барского дома, неумолимо свидетельствовали, что он обитаем. Однако же так обитаемо и вместилище человеческого разума, населенное могильными червями. Кем были существа, весело и разухабисто громившие явно чужую усадьбу? Уж точно не людьми, иначе не стали бы выкладывать перед широкой парадной лестницей шеренгу растерзанных тел.
Всякий житель округи любого рода и звания без труда бы опознал несчастных: хозяина усадьбы, его челядь. Еще совсем недавно они жили своей обыденной жизнью, радостно обсуждали новости: Москва оставлена французом, супостат-антихрист с потрепанными уже полчищами неуклонно катится прочь из их родного Отечества, а славные наши казачки да гусары из Летучего корпуса генерала Бенкендорфа рвут его на части, не давая остановиться и перевести дух. Сзади врага поджимает славнейший Кутузов и орлы его, суворовские чудо-богатыри. Немного подождать, чуток перетерпеть – и все наконец вернется на круги своя. А уж коли Господь на их стороне, то, по всему видать, здесь в двух с лишком десятках верст к северу от старой Смоленской дороги удастся тихо отсидеться вдали от военной грозы. Отчего ж нет? Вот и гусарский отряд, заезжавший в имение совсем недавно, всего-то пару дней тому, рассказывал о том, как бежит француз, бежит так, что пятки сверкают! Вот ухватит батюшка Михайло Илларионович французского аспида за хвост да головой об камень, чтоб мозги его гадские только в сторону и прыснули.
Хозяин поместья, и сам в прошлом служивший под знаменами нынешнего главнокомандующего и бившийся с ним при Измаиле, лишь удовлетворенно кивал головой да проклинал жестокую рану, полученную в схватке с турецкой кавалерией и заставившую его просить отставки. Он славно угостил тогда гусар, перекрестил каждого на дорогу и заклинал приезжать еще и не оставлять его без вестей.
Оттого нынче и не всполошился, не приказал своей дворне разобрать пики да мушкеты, загодя приготовленные для отражения незваного врага. Когда дозорный, разумная предосторожность в такой-то час, сообщил, что в сторону имения движется отряд, более полусотни верховых, он лишь велел подать старый мундир да готовить трапезу. Чего уж теперь бояться? Французов в пинки гонят, так, стало быть, свой брат, может, партизан, или того лучше – фуражиры. Эти-то и вовсе кстати, эти за овес для коней и снедь деньгами платят, а не одним лишь спасибо. Подкрутил усы, отряхнул пыль, слегка припорошившую мех гусарского ментика, и, опираясь на клюку, улыбаясь, вышел на крыльцо приветствовать гостей.
К тому моменту, когда он переступил невысокий порог, человек, предводительствующий заезжим отрядом, уже стремительно, без всякого стеснения поднимался по лестнице.
– Бонжур, – скорее растерянно, чем приветливо, выдавил отставной гусар, стараясь определить по разноцветью мундиров, кого это принесло в его имение.
– Бонжур, – без всякого чувства ответил незнакомый офицер и махнул рукой своим людям: – Я дарю вам этот дом.
Толпа спешившихся мародеров, блестя голодными нетерпеливыми глазами, ринулась внутрь, сбивая с ног увечного воина.
– Что вы делаете, месье? Вы же офицер!
Из сеней доносились крики, женский визг, звуки ударов и редкие выстрелы.
– На войне как на войне, – безучастно пожал плечами вожак дикой стаи, рывком поднимая на ноги сбитого с ног хозяина. – Вы же наверняка знаете, месье, старое правило: война сама себя кормит.
– Но есть же и каноны чести, – попытался было возмутиться отставной гусар.
Лицо предводителя вдруг резко потемнело, и на губах появилась недобрая, похожая на оскал ухмылка.
– Все это выдумка для идиотов, месье. Я ж таким не являюсь. – Он схватил несчастного помещика за горло и с силой прижал к колонне. – В этом доме все умрут: мужчины – сразу, женщины – чуть позже, когда перестанут интересовать моих гвардейцев. А если они будут с ними ласковы, то кто знает, может, им и удастся остаться в живых. Но ты не женщина, а никто из моих храбрецов не интересуется мужчинами, пусть даже колченогими.
Ветеран попытался ослабить хватку обряженного в мундир разбойника. Тот лишь расхохотался, еще крепче сжал пальцы. Старый гусар захрипел, глаза его полезли на лоб.
– Глупец, у тебя есть ровно один шанс дотянуть до утра: скажи, где тайник, в котором ты прячешь свои золото и драгоценности.
– Будь ты прок… – задыхаясь, сипел хозяин усадьбы.
– Не усердствуй, я уже давно проклят.
Он повернулся, скомандовал, и на крыльцо за руки, за волосы вытащили упирающуюся супругу хозяина поместья. То, что недавно представляло собой наряд почтенной дамы, развевалось на ветру клочьями. Вожак оттолкнул отставного гусара, вытащил из-за пояса дорогой, явно не армейский пистоль, взвел курок и направил ствол на рыдающую женщину.
– Где твоя касса, ублюдок?!
– Да, да, я скажу, только не стреляйте!
Предводитель молча пожал плечами, как ни в чем не бывало выпалил в голову мальчишки-поваренка, выброшенному в окно одного из флигелей, и кивнул подручным, приказывая тащить обессилевшего хозяина в дом.
Его зарубили спустя минуту после того, как главарь разбойничьей шайки удовлетворенно открыл крышку сундучка, еще недавно спрятанного под дубовыми половицами в кабинете барина. Зарубили без каких-либо эмоций, под хохот мародеров, выкинули в окно второго этажа и оттащили в сторону на аллею, где уже красовалась безмолвная шеренга бывших обитателей поместья. Бросили наземь возле удавленной вожжами жены, приговаривая, что теперь все семейство в сборе. Отдав должное радостям войны, опьяненные успехом головорезы спешили отведать радостей мира: тепла, вкусной и обильной еды и отличных вин, которые отныне можно пить, не считая.
– К черту императора! – орали душегубы, которых недавно именовали солдатами Великой армии. – Да здравствует Черный Маркиз!
Предводитель банды, высокий блондин в лейтенантском кирасирском мундире, удовлетворенно глядел на ликующих соратников, радуясь новой победе. Конечно, не такой великой, как те, что ему доводилось видеть, служа под императорским орлом. Но, черт возьми, много ли проку ему и тем, кто пошел за ним, от величия чужих побед?! Славой камзол не подобьешь. Он глядел на ликующих ветеранов собственной, пусть и не слишком старой гвардии. «Эти чертовы упыри готовы идти за мной хоть в пекло, потому что знают, со мной они будут живы и богаты. А без – лежать в кювете с простреленной башкой, подыхать от дизентерии или же голодать, радуясь прокисшему заплесневелому сухарю и пиву, от которого в желудке такая круговерть, что не до службы, не до войны».
– Да здравствует Черный Маркиз!
Сегодня они будут спать в тепле и есть от пуза, наслаждаться телами прислуживающих им голых пейзанок, от души веселясь их нелепым попыткам хоть как-то закрыть свою наготу. А завтра, завтра этот дом полыхнет вместе с теми его обитателями, кто дожил до утра. А отряд Черного Маркиза исчезнет, растворится в бескрайних российских просторах, не оставив следа и свидетелей. Впрочем, как вчера и позавчера и до того… Всякому, поднимавшему сейчас за него тосты, было известно – Черный Маркиз не оставляет в живых тех, кто видел его в лицо.
К чему все эти глупые россказни о каком-то там гуманизме? Все эти выдумки Дидро, Руссо и всяких там Вольтеров?! К чему библейские причитания? Не сильно гуманизм помог его отцу – добрейшему сельскому кюре, когда опьяненные кровью санкюлоты ворвались в храм и подняли на штыки глупца священника, призывающего сжалиться над несчастными, по обычаю ищущими защиты в доме Господнем. Какая там защита, какой дом?! Он видел все это своими глазами, спрятавшись под сиденьями, и уже тогда понял для себя главное: есть лишь тот бог, который хранит его, наполняет мошну и тарелку. Все остальное – никчемная блажь.
Спустя годы он с нескрываемым удовольствием рубил бунтующих санкюлотов и орал: «Слава императору!», поскольку император был живым воплощением бога, «дарующего и наполняющего». Теперь же, когда планомерное отступление на зимние квартиры все больше напоминало бегство, его бог явно отвернулся от маленького капрала, превратил его в заурядного толстого корсиканца. А значит, с этого дня им не по пути! К черту армию! К черту надутого индюка Бони, почитающего себя гением!
И все же предосторожность не помешает, ни к чему оставлять за собой тех, кто сможет опознать его. С его умом и деньгами он прекрасно устроится где угодно после того, как будет подписан мир. Если император будет разбит, кто спросит, как он выжил и откуда взялось его богатство. Если вдруг, кто знает, военная фортуна переменчива, Наполеон победит, лучше будет вновь где-нибудь вынырнуть вблизи от победоносного государя, вот тогда уж точно свидетели будут ни к чему. Пусть даже слава о проделках Черного Маркиза докатится до самого Парижа, кто заподозрит в преступлениях светловолосого лейтенанта кирасиров, отпрыска безвестного деревенского кюре?
Черный Маркиз огласил тост за свою доблестную гвардию и, отшвырнув хрустальный бокал, разлетевшийся великим множеством искрящихся осколков, начал подниматься по лестнице. Ему нравился особняк, пусть и несколько запущенный, но все же большой дом, который в округе не видевшие дальше своего собственного носа крестьяне считали дворцом. Конечно, он не шел ни в какое сравнение с московскими особняками, но все же о чем-то подобном он мечтал, не так давно пересекая Неман во главе своего полуэскадрона. Теперь нужно было позаботиться о том, как унести ноги из этой чертовой дикарской страны. И уж точно ни один из здешних барских домов с собой не утащишь. А если так, зачем им вообще существовать? Завтра поутру все здесь заполыхает жарким пламенем. И уж точно в сумятице пожара никому не будет дела, куда подевались неведомые гости. Но до этого часа еще целая ночь, и провести ее следует в схватках куда более приятных, нежели те, в которых ему повезло уцелеть в прежние годы.
Он неспешно поднимался по лестнице в кабинет прежнего хозяина поместья, с явным удовольствием оглаживая ладонью резные дубовые перила. Сегодня его ожидает замечательный трофей! Правда, он так и не смог выяснить имя полонянки, взятой им в небольшом женском монастыре в нескольких верстах отсюда. Но так еще интереснее, зачем пытать ее, вытаскивать раскаленными клещами никому не нужное имя? Разве он намерен ласково шептать его в ушко прелестницы?! Куда приятнее сломить ее сопротивление, заставить стонать под ним, добиваться его ласки, а потом… Он задумался над этим самым потом. Оставить здесь, в горящем доме, или, может, прихватить с собой? Этакую красавицу не часто встретишь. Что и говорить, она поразила его еще там, в монастырской келье: стройная, изящная, будто кошка, белолицая, с огромными зелеными глазами невероятной глубины. Наверняка дворянка, но вот русская ли? Хотя что, спрашивается, делать чужестранке в православном монастыре? Маркиз чувствовал, что здесь какая-то жгучая тайна, и это особо возбуждало его. Он уже сбился со счета, да и не думал подсчитывать, сколько женщин прошло через его руки с того дня, как Великая армия вошла в эту страну. Уж точно больше, чем дней, проведенных в этих варварских краях. Однако в этой пленнице было что-то особенное. Врожденное изящество? Истинный аристократизм? Несгибаемая гордость? И потому ему, вчерашнему голоштанному сыну бедного кюре, сейчас больше всего хотелось добиться покорности этой гордячки. Не взять силой, это было легко, заставить склониться, признать его власть. Но если нет, то все решит сила! Женщина должна знать свое место, будь она хоть герцогиня, хоть сама царица Савская.
Он подошел к кабинету. Часовой отсалютовал ружьем и чуть отодвинулся в сторону, открывая дверь. Маркиз довольно кивнул, его небольшое войско могло творить что угодно с кем угодно, однако же караульная служба соблюдалась здесь превыше расписания молитв в доминиканском аббатстве. Вот и сейчас можно было не сомневаться, двойные караулы бдительно стерегут ворота и калитку чугунной ограды запущенного сада. Вдоль решетки не смыкая глаз ходят часовые. Да и у самого дома, чуть в стороне от освещающих подъезд костров, стоят караульные, готовые без лишних приказов открыть по незваным гостям прицельный огонь. Мышь не прокрадется незаметно! Впрочем, с чего бы это мыши, а уж тем более человеку, бродить по стылому ночному лесу, зная, что в округе неспокойно и в единый миг запросто можно лишиться не только кошелька, но и головы?
Маркиз зашел в кабинет, уселся в мягкое кресло и раскурил длинную турецкую, должно быть, вот так же захваченную бывшим хозяином, трубку. Отменный табак! У маркитантов такого не найдешь! Он прикрыл глаза, представляя, как всего через несколько минут будет ломать эту гордячку. Восхитительно приятное занятие! Что с того, что она сильна? Главное, что ее сила ничтожна по сравнению с его. А раз так, горе побежденному! Вон, давно ли Наполеон казался непререкаемым повелителем Европы, щелчком сбивавшим короны с голов плюгавых монархов и перекраивавшим карту Старого, да и Нового Света по своему усмотрению. А теперь он плетется, как побитая собака, поджав хвост. И те, кто плетется с ним, – глупцы, верящие в ушедшую силу, наслаждающиеся вкусом прошлогоднего, давно съеденного хлеба. Судьба всем раздает в полной мере, главное понять, что, где и когда. Вот лично он понял и сегодня пирует в этом пусть и не самом роскошном, но все же дворце. А бывшие соратники его, те, кто еще не отправился на корм червям, наверняка укладываются спать где-нибудь под кустом, кутаются в плащ да пугают местную дичь слитным цокотом зубов. Предел их мечтаний сейчас – крестьянская изба. А нет – сойдет и хлев, на худой конец, сгодится даже щелястый сарай.
Он выбил пепел из трубки. Вдруг ему показалось, будто уголек отскочил и блеснул в темноте. Но нет, не уголек. Неподалеку грохнул выстрел, за ним второй.
– Дерьмо! – выругался Черный Маркиз и вскочил, хватаясь за пистолеты. – Проклятое дерьмо!
Стреляли издалека, примерно от чугунной ограды. Ответного залпа нет…
Еще выстрел…
«Дьявольщина! Как такое могло случиться?!»
Он змеей скользнул к окну, притаился сбоку, чтобы не маячить у окна освещенной мишенью, чуть отодвинул стволом пистолета штору, глянул во двор. Так и есть, два трупа валялись неподалеку от костра, еще один караульный, воткнув в землю штык, опирался на ружье, точно на костыль, и медленно оседал наземь.
«Все плохо. Все чертовски плохо! Три выстрела – три трупа. И это в темноте на изрядной дистанции. При этом ни один часовой у ограды не то что не подал сигнал – не вскрикнул. Похоже, это западня, наверняка западня. И этой ночью против меня кто-то жесткий, сильный и умелый. Вероятно, здесь у него была квартира. То-то старый гусар выскочил на крыльцо встречать гостей, явно ждал не меня. Значит, придется выяснять, кто сильнее и жестче».
Внизу раздался звон разбитого стекла, усадьба украсилась вспышками ответных выстрелов. Что и говорить, его гвардия состояла из отъявленных мерзавцев, но ни трусов, ни лопоухих щенков-неумех среди них не было. Конечно, таким огнем невесть куда в непроглядную тьму вряд ли нанесешь большой ущерб, однако же наверняка отобьешь у непрошеных гостей желание ломиться в атаку очертя голову. Надо оценить, очень быстро оценить обстановку. Сколько бойцов у него сейчас под рукой? Чуть больше трех десятков, тех, кто стоял в карауле, можно уже не считать. Будь они живы, непременно бы дали о себе знать криками, выстрелами, хотя бы стонами. Значит, мертвы. Как уж это удалось подкрасться незаметно – вопрос иной, сейчас не до него.
«Что делать, сражаться, обороняя усадьбу, или же пытаться вырваться из западни? Или же, – в голове мелькнула недобрая мыслишка, – оставить гвардию вести перестрелку с неведомым врагом, а самому с парой самых верных и испытанных соратников попытаться скрыться под покровом ночи? Возможно и такое. Но бежать – значит потерять все, что удалось взять в этой проклятой стране. – От этой мысли лицо его скривилось, будто невзначай вместо русской водки он хлебнул уксус. – Так что же, удерживать дом? Идея не самая лучшая, слишком много окон. Кроме того, надо еще защищать черный ход и задний двор со службами, там легко разместить бойцов. Попробуй только нос высунуть! А вот сунуться оттуда могут». Сквозь заградительный огонь вряд ли кто-то рискнет ломиться в штыковую с «ура!». Но если неизвестный стрелок или, того хуже, стрелки так ловко расправились с едва освещенной вахтой у крыльца, ориентируясь на вспышки выстрелов, без особого труда перебьют его головорезов одного за другим, не утруждая себя бессмысленным штурмом?
Проклятье, все чертовски плохо! Однако другого мира за окнами нет, действовать нужно в этом. Сейчас нужно выиграть хоть немного времени, постараться выяснить, каковы силы врага и его намерения. Кто знает, быть может, ночные гости – всего лишь такая же шайка мародеров, а то и вовсе сбившиеся в разбойничью шайку крестьяне. Прежде ему уже доводилось встречать таких. В таком случае вполне может быть, что засевший в каменном особняке пусть небольшой, но все же войсковой отряд окажется не по зубам. Тогда главное выдержать первый натиск, показать себя, продемонстрировать, что ни бежать, ни сдаваться мы не собираемся. Если все получится, то можно попробовать договориться. Конечно, придется идти на уступки, раз уж угодили в западню, но лучше так, чем тут подохнуть. Быть может, – Черный Маркиз усмехнулся, – начать переговоры, убедить в готовности принять любые условия, изобразить страх и ударить быстро и неотвратимо, как гром небесный?
Он вспомнил лихие атаки расфуфыренного, как павлин, Мюрата. В вызолоченном бархатном мундире с развевающимся плюмажем страусовых перьев над польской конфедераткой, с тигриной шкурой под седлом вместо уставного потника, он выглядел пародией на воина. Однако же не тогда, когда впереди обожающих его воинов мчал в самую гущу боя, не замечая опасности и насмехаясь и над самой смертью.
Нет, он, конечно, не Мюрат, подставлять голову под пули смысла не имеет, однако же внезапная стремительная атака вполне может принести успех. Значит, нужны переговоры, нужно улыбаться, пряча в рукаве кинжал. Пусть так, почему бы и нет?

Я молча глядел, как гаснет свет в доме. Вместо сотен ярких свечей, освещавших центральное здание и крылья флигелей, теперь в темных проемах окон скорее угадывался, чем виделся свет небольших огарков. Вполне достаточно, чтобы перебежать, не споткнувшись ни обо что, с одной позиции на другую, чтобы перезарядить ружье или пистолет. Когда бы взгляды могли воспламенять, барский дом бы уже пылал, как олимпийский факел.
Рольф Ротбауэр, не так давно мечтавший о лаврах придворного эскулапа в родной Вестфалии, по-своему оценил сумрачное молчание командира.
– Экселенц, штурмом мы этот особняк не возьмем. Половина наших ляжет под стенами. А сколько в доме в рукопашной – это уж как бог даст.
Ни у кого из тех, кто знал Рольфа с той поры, когда он сменил университетскую парту на солдатский ранец, не повернулся бы язык назвать его не то что трусом, но даже просто робким человеком. Всякому было известно, что в случае необходимости он готов с голыми руками броситься на превосходящего врага, особенно если речь идет о спасении друга. Однако же подвох состоял как раз в определении этой самой необходимости. Тут Ротбауэр был весьма скрупулезен. Идея рисковать без нужды казалась ему совершенно безрассудной. Однако приказ командира есть приказ командира. Тем более если это не какой-то там чужак, поставленный над тобой волей проклятого корсиканского выскочки, а человек, не раз спасавший твою жизнь и в десятках схваток доказавший свой воинский талант. Когда это сам князь Трубецкой!
Я перевел взгляд на боевого товарища.
– Так и есть, лобовая атака вообще дурацкая затея, а в нашем случае так и вовсе. С противоположной стороны дома – черный ход. Наши корсиканцы его контролируют, но их всего двое, так что, если противник не дурак, а он, похоже, совсем не дурак, в случае нашего штурма он либо скроется отсюда, либо контратакует нас во фланг и тыл. А оцепить дом по периметру нашими силами просто невозможно.
– Хорош кусок, да в рот не лезет, – поддержал князя земляк Рольфа, Фердинанд Кляйн, прозванный в отряде Малышкой. – Однако же как-то нужно освобождать фройлейн Александру. – Он хотел еще что-то добавить, но смолк, поймав жесткий взгляд командира. Да уж, что за нелепость, кому он это говорит?
С той поры, как вчера ближе к вечеру они подобрали в лесу раненого, почти до смерти замерзшего Томаша Бочанека, оставленного при монастыре охранять ясновельможную панну, князь будто закусил удила, даже сама его личная война с Бонапартом, казалось, отступила на второй план.
– Я не смог защитить панну, – лежа на застеленной серым плащом волокуше из лапника, шептал Бочанек, когда его доставили в лагерь. – Хотел, но не смог.
Князь молчал, глядя на него без осуждения, но и без сочувствия. Никто бы, даже сам он, не смог в одиночку противостоять отряду в более чем полсотни сабель. Томаш сделал все, что возможно, прикончил двоих и сам чудом остался жив. Он плелся за бандой, отыскивая следы, покуда не рухнул без сил от потери крови. Так и лежал с зажатым в руке пистолем, когда наткнулся на него передовой дозор. Но, увы, ситуацию его личная доблесть не меняла.
– Какие будут приказы, экселенц? – глядя на молчавшего предводителя, спросил Ротбауэр.
– Сколько у нас пленных?
– Двое.
– Достаточно, – я удовлетворенно кивнул. – Трупам отрубить головы, собрать в мешки. Пленным отсеки пальцы на руках, они им больше не понадобятся. Раны прижги, им еще нужно дойти до крыльца, не сдохнув от потери крови. Мешки с головами привяжи этим ублюдкам на шеи и гони к крыльцу. Мы вступаем в переговоры, а тут без подарков никак.
– Будет исполнено, экселенц, – выдавил недоучившийся хирург, вытаскивая из ножен пехотный тесак.
Конечно, ему не впервой было резать человеческую плоть, как живую, так и мертвую, однако от такого приказа почему-то бежал мороз по коже. Но умом он все же понимал, что с Черным Маркизом, судя по его манере вести дела, иначе разговаривать не получится. По вереницам трупов в несчастном монастыре, в сожженной деревеньке, в которой отряд мародеров останавливался следующей ночью, было ясно, что этот взбесившийся зверь пьянеет от вида крови и упивается собственной безнаказанностью. Что ж, как ни крути, принц все же повыше, чем маркиз. А уж по черноте… «Прости меня, Господи! – незаметно перекрестился недоучившийся медик. – С ним еще нужно потягаться».
Он скрылся во тьме, спеша выполнить недвусмысленный приказ командира. А в это время уже звучала новая тихая команда:
– Дунке, ко мне!
Михаэль Дунке, большую часть жизни проведший вблизи орудий и прошедший незамысловатый, однако далеко не легкий путь от сына маркитантки до капрала саксонской конной артиллерии, спрятал в руках свою вечную трубку-носогрейку и приблизился к командиру:
– Я здесь, экселенц.
– Орудие на прямую наводку. Цель – двери парадного входа.
– Ядро? – уточнил капрал.
Я покачал головой:
– Картечь. Лошадей выпряги, чтобы шальными пулями в ответ не достали.
Дунке удивленно поглядел на меня. Вот уж что-что, а советы, как управляться с орудийной упряжкой, были ему совершенно излишни.
– Слушаюсь, экселенц, – слегка помедлив, ответил он и чуть замешкался, прежде чем выполнять приказ.
– Вопросы? – Я резко повернул к нему голову.
– Вы бы застегнули тулуп, экселенц. Ночь холодная.
Я было нахмурился от такой дерзости, но, услышав, каким заботливым, почти отеческим тоном были сказаны эти слова, смягчился и лишь кивнул:
– Ступай, Михаэль. Холодно? Какой уж тут холодно? – Я чувствовал, как огонь праведной ненависти, яростный огонь сжигает все мое нутро. И этот огонь не унять, покуда жив хотя бы один из мерзавцев, посмевших тронуть мою Александру. Кто покусился… Я заскрежетал зубами и впился пятерней в рукоять сабли, будто хотел задушить ни в чем не повинный клинок. А ну стоять, даже не думай в эту сторону! Что бы там ни случилось, ничего не было, и всякий, кто скажет иное, лишится сначала языка, потом головы. Какая ж, казалось бы, замечательная идея спрятать Александру в монастыре от чужих глаз, от войны, да и что мудрить, от себя самого. Настоятельница монастыря, дальняя родственница, наотрез отказалась пускать в святую обитель католичку. А все же как-то уломал ее, улестил богатыми дарами. А вот на тебе, эдак просчитался. И как бы, что бы в эти дни с ней ни случилось – все его вина! Значит, к черту великую миссию, к черту премудрых Старцев, приславших его сюда вершить историю! Александра Комарницкая, девушка, семью которой он убил без всякого сожаления, которая потеряла зрение от его руки, называющая себя его крестом, которая спасала его жизнь, не заботясь о своей, – должна быть спасена. И все равно, что будет завтра и будет ли этот завтрашний день!
– Дело сделано. – Рольф Ротбауэр появился из темноты, вытирая кровь с ладоней какой-то тряпкой.
– Отлично, теперь пусть идут к дверям, пусть скажут Черному Маркизу, что я желаю вступить с ним в переговоры.
Я достал из кармана золотую визитницу и подал Ротбауэру аккуратный прямоугольник с княжеским гербом и именем.
– Сунь одному из них в зубы. Вздумает выплюнуть по дороге – пристрели. И вот еще что, помоги-ка мне закрепить «сюрпризы».
Ротбауэр помог мне затянуть ремни, довольно кивнул и мрачно поглядел в сторону еле стоящих на ногах пленников. Те, несомненно, слышали приказ, и даже если не поняли его дословно, то общий смысл вполне уловили. Я отвернулся, теряя интерес к «курьерам», и принялся глядеть, как Дунке с товарищами разворачивает орудия на прямую наводку.
– Готово, экселенц, – доложил пушкарь, устанавливая заданный угол возвышения ствола. – Я на всякий случай и ядра тоже прихватил, – задумчиво разглядывая назначенную мишень, оповестил он.
– Хорошо, – кивнул я, разминая пальцы, чтобы не так мерзли. – Иди-ка сюда, я объясню тебе суть затеи.

Черный Маркиз, скрипя зубами, наблюдал, как, шатаясь от боли и потери крови, бредут к парадному входу его гвардейцы. Еще несколько часов назад их вид повсеместно внушал ужас, сейчас же – ничего, кроме постыдной жалости. Покалеченные вояки с трудом взобрались на крыльцо. Дверь чуть приоткрылась, впуская их внутрь.
– Что ж, он пугает и ищет переговоров, – пробормотал сын деревенского кюре, выслушав доклад ординарца. – Значит, у него все тоже не слишком хорошо, иначе бы не пускался на этакие ухищрения и сразу потребовал капитуляции. Или попросту сжег усадьбу, не давая никому выбраться из пламени. Лично я бы сделал именно так. Переговоры – хорошо, это шанс, отменный шанс.
Он опрометью бросился вниз по лестнице. Проморгавшие врага караульные стояли, опустив головы, обессиленно прислоняясь спинами к входной двери. Во рту одного из них торчал кусочек белого картона.
– Что это?! – Черный Принц рванул визитку, оставляя кусок ее во рту изувеченного гонца. – Ле принц Трубецкой, – прочитал он и невольно похолодел. С кем он меньше всего хотел встречаться, так это с Трубецким. О неуемной кровожадности этого аристократа во французской армии ходили легенды, не дававшие спать часовым куда вернее, нежели дисциплинарный устав. И самое ужасное в этих легендах было то, что по большей мере они являлись чистой правдой. Но и неусыпная бдительность помогала далеко не всегда.
– Откуда они взялись?! – с отвращением глядя на подчиненных, рявкнул Черный Маркиз.
– Не знаю, мессир, – выплевывая уголок визитки, признался один из караульных.
– Я не успел понять, – признался второй, – меня огрели прикладом по голове. Я потерял сознание.
– Терять сознание – это плохо, – посочувствовал главарь разбойного воинства. – Вслед за этим теряется жизнь. – Он рванул пистоли из-за пояса. Два выстрела слились в один, и мертвые тела рухнули на пол. – Зарядить! – Он протянул ставшее бесполезным оружие подоспевшему соратнику. – Они хотят переговоров, что ж, они их получат. Всем быть готовым к атаке! Сигнал: клич «Да здравствует принц!». – Черный Маркиз распахнул дверь. – Выкиньте этих псов из дома, – он указал на трупы, затем поглядел на мешки, покрытые темными кровавыми пятнами. – Приготовьте что-нибудь подобное, хоть наволочки. Я желаю за каждую отрубленную голову наших парней загрузить три вражьих. И улыбайтесь, мы ждем высокого гостя!

Я отрешенно глядел на распахнутую дверь, стараясь разглядеть, что там происходит внутри.
– Стрелять? – крутя в руках погасшую трубку, осведомился Дунке.
– Нет. Я пойду туда.
– Кто с вами? – Рольф Ротбауэр окинул взглядом личный состав «интербригады»: саксонцев, вестфальцев, итальянцев, испанцев… – всех тех, кто безропотно, а порой и с восторгом доверил князю Трубецкому дальнейшую свою участь, а то и саму жизнь. Каждый из них готов был идти за ним хоть в адскую бездну, не то что в гнездо каких-то там опившихся разбойников.
– Я пойду один.
– Но, принц, они же вас убьют! – всплеснул руками Малышка Кляйн, совсем как хлопотливая мамаша, узнав, что ее сын ушел на двор гулять без шапки.
– Это будет не просто сделать, – покачал головой Трубецкой. – А кроме того, засевшие в особняке твари отлично понимают, что, если со мной что-нибудь случится, они все умрут жуткой смертью. Ведь так? – Князь поглядел на соратников.
– Конечно, так, – отозвался Ротбауэр. – Однако…
– Мой принц, я пойду с вами! – обнажая саблю, воскликнул Хосе Эрреро Рохас. Этот уроженец Сарагосы ненавидел Наполеона и все, что было связано с ним, всеми фибрами души. Глаза его всегда были точно подернуты пеплом родного города. Год назад он, скрипя зубами, записался во французскую армию с одной лишь мыслью оказаться с оружием в руках где-нибудь поблизости от гнусного корсиканца. А там… Хосе был уверен в своих силах и ловкости, и неспроста уверен, оставалось лишь немного удачи. Но ведь, право же, не мог Господь всеблагой быть на стороне этого кровавого душегуба! Вероятно, отец небесный и впрямь был милостив к Хосе, ибо тот остался жив, дойдя до Смоленска, где и повстречался с князем Трубецким, как раз в тот час, когда пытался устроить в одиночку засаду на императора французов. – Я не оставлю вас, мой принц!
– Нет, – я покачал головой. – Я иду один. И вот еще, если со мной что-то случится, спасите Александру. Пусть она живет, или же… – Пред моим внутренним взором, будто чертик из табакерки, всплыла картина, которую я отгонял все эти дни, с того момента, когда увидел разоренный монастырь и растерзанных монашек посреди двора. – Если по какой-то причине она не сможет, не захочет жить, дайте ей умереть легко и достойно.
Лица соратников, давным-давно не отличающих вид крови от вида проточной воды, невольно исказили гримасы ужаса, Александру в отряде почитали едва ли не святой. А с той поры, как она вывезла меня раненного, едва живого из Москвы, она почиталась живым талисманом «интербригады». Чувства бойцов передались и мне. Я резко отвернулся.
– Я иду с вами, мой принц, – еще раз негромко сказал Рохас.
– Нет, я иду один. А вы будьте готовы.

Полсотни шагов, не больше, полсотни шагов отделяло позиции моих бойцов от распахнутой двери барского дома. Сейчас главное – сохранять нерушимое спокойствие. Никакой суеты. Шаг за шагом вперед, будто прогуливаясь по липовой аллее.
«Интересно, – крутилось у него в голове, – что думают по поводу такой вот ситуации премудрые Старцы из Комитета Спасения, все эти умники, решившие откорректировать ход истории и вселившие меня в тело далекого предка, князя Сергея Петровича Трубецкого?» Они бы сейчас точно бушевали, кричали, что это против всех правил, брызгали слюной, твердили, что все поставлено на кон, напоминали, что его уже третий день на месте сбора ждут гусары ротмистра Чуева и крестьянский отряд Афанасия Михайлова сына Ильина. А он вместо этого рыщет голодным волком, желая освободить какую-то бог весть кому нужную паненку, которую, между прочим, сам едва не прибил в первые же дни своего пребывания в этом мире.
Небось уже все труды историков, все мемуары и воспоминания очевидцев перелопатили, пытаясь выяснить, кто же такая эта Александра Комарницкая, или же, как величают ее поляки, Оленька. Никто, зеро, ноль в истории, она прошла, как ветер по траве. Одна из миллиона юных девиц, которым в 1812 году должно было ярко блистать, все равно, на балах ли, или у колодца в родной деревеньке. Одна из… Нет – единственная! И все равно, что нарешают ученые мужи, и все равно, что станется в этом мире, если сейчас ему не удастся сей безумный замысел.
Шаг и еще шаг, крыльцо все ближе. На белых, под мрамор, ступенях хорошо видны темные пятна. Сейчас кровь хозяев здесь вперемешку с кровью гостей. Но даст бог, очень скоро первую не будет видно за потоками чужой ядовитой крови. Интересно, что сейчас чувствует Черный Маркиз? Уж точно не страх, разве что досаду от того, что так нелепо угодил в западню. Людей этой породы я хорошо знал, чувствовал, во многом и сам был таков. В других условиях, при других обстоятельствах, быть может, и не стал лишний раз связываться с таким вот бешеным псом, но теперь выбора нет. Как там говорили Старцы: «Слишком много поставлено на кон – судьба мира». И что сейчас куда более важно – судьба Оленьки.
Вот и ступени, первая, вторая, третья. В доме зажглось несколько свечей. Должно быть, для «торжественного приема». А вернее, чтобы в суматохе переговоров не промахнуться.
– Бон суар, мон принц. Бьен веню! – прозвучал из-за распахнутой двери чей-то насмешливый голос.
«Черный Маркиз, – догадался я. – Ну что ж, добро пожаловать так добро пожаловать».
Я вошел под сень старинного особняка, выстроенного, судя по гербу на портике, еще при государыне Елизавете Петровне. Однако не успел сделать и шага, как в лоб мне уперся пистолетный ствол.
– Я знал, что русские порой наивны как дети, но все же, занимаясь столь кровавым ремеслом, не стоит быть дураком.
Горящие по бокам от входа свечи в ветвистых бронзовых канделябрах хорошо освещали говорившего. Тот явно был доволен и собой, и произнесенной фразой.
– Полностью с вами согласен. – Я огорченно вздохнул, поднимая, как водится в таких случаях, руки и разводя их в стороны. – Быть дураком в наше время очень накладно. Именно об этом, собственно говоря, я и хотел побеседовать с вами или же, может статься, вашими людьми. Как получится. – Упирающийся в лоб холодный металл чуть дрогнул. Должно быть, Черный Маркиз предполагал несколько иную реакцию на свою ловкую проделку.
Я глядел на него, оценивая. Высокий блондин, должно быть, из Северной Франции, широкоплечий, наверняка в драках всегда имел успех. «Экий нахрапистый! Ну, ничего, ничего, пока все идет по плану. Такие молодчики часто имеют короткое дыхание. Бьют хорошо, но вот как держат удар – большой вопрос».
– Как интересно! – насмешливо скривился предводитель мародеров и оглянулся на стоявших чуть поодаль гвардейцев. – Ну что, послушаем принца?
Головорезы радостными воплями поддержали сгоравшего от любопытства командира. Конечно, тот был отчаянный понторез, хотя и не знал такого слова. Но, встречаясь с чем-то, для себя не понятным, несколько терялся. И сейчас изо всех сил старался не показать этого. – Итак, мон принц, о чем же вам так не терпелось с нами поговорить, что вы решились на верную смерть?
– Для начала, если позволите, вопрос?
– Слушаю вас с нарастающим вниманием, – ухмыльнулся беглый кирасир.
– Я не ошибусь, если скажу, что вы не являетесь регулярной воинской частью?
Мародеры разом загомонили, выражая свое отношение к покинутой ими армии.
– Не ошибетесь, – довольно резюмировал Черный Маркиз. – Это все?
– Это хорошо. Это, пожалуй, дает вам немалую фору.
– Что вы там лепечете, месье Трубецкой?! – возмутился Черный Маркиз, раздраженный ледяным спокойствием пленника.
– Фи, Маркиз, что за базарный жаргон? Мы же с вами аристократы. А не какие-нибудь там грязные клошары с паперти у кладбища Невинноубиенных! – Я приложил усилия, чтобы скрыть ухмылку. Противник нервничал, и это было хорошо. Не говоря уже о том, что держать этак на весу на вытянутой руке увесистый пистолет было не самым приятным развлечением. Чем дальше, тем больше. – Я лишь говорю о том, – продолжил я, – что поскольку вы, по сути, – шайка грабителей и мародеров, а не воинское подразделение, то имеете некоторое право на снисхождение. Вы, конечно же, слыхали о том, что я веду личную войну с императором Наполеоном?
Черный Маркиз пожал плечами.
– Меня это не касается.
– Напротив, касается самым непосредственным образом. Если вы сложите оружие, то я обещаю вас пощадить.
– А если я прямо сейчас вышибу тебе мозги?
– Вам, месье, – поморщился я. – Не тебе, а – вам.
«Надо дожимать Маркиза. Впрочем, какой он, к чертям собачьим, маркиз? В лучшем случае бабка его с каким-нибудь маркизом на сеновале кувыркалась».
– Теоретически это возможно. Но, во‑первых, после этого вы все не проживете и пяти минут, потому как за то время, пока мы ведем здесь светскую беседу, мои люди уже заняли позицию под стенами особняка. А во‑вторых…
– Ах ты!..
Вот дел у меня больше нет, кроме как выслушивать мнение обо мне какого-то французского дезертира! Ничего хорошего тут уж точно не услышишь. Я резко опустил поднятые руки, ухватил правой оружие Черного Маркиза за ствол, поворот, рывок – и пистолет вылетел из пятерни лжеаристократа. Негромкий короткий скрежет, и мой пистолет уперся беглому кирасиру в живот: предводитель крестьян Афанасий Ильин был настоящим Левшой. Покрутив в своих медвежьих лапищах диковинные «хлопальные» пистоли и принесенный мной набросок, он почесал затылок, присвистнул, что-то померил и к утру соорудил требуемое устройство, закрепленное сейчас на моих запястьях. В положении изготовки к стрельбе увлекаемое инерцией оружие выскочило из рукава и само легло в ладонь.
– Вы не дослушали, что «во-вторых».
Пришедшие в себя от неожиданности подельники Маркиза схватились было за оружие. Сам он был мертвенно-бледен, но старался держаться.
– Не стоит, – тихо посоветовал я, больше всего на свете желая сейчас нажать на спуск. – Как там: «стволы Ле Пажа роковые…» Пистонный замок, два ствола высочайшего качества сборки. Одно лишнее действие – и у вас в желудке окажется два свинцовых ореха. Сразу вы не помрете, будете подыхать долго и мучительно. Перитонит, знаете ли, чертовски неприятная штука, и раздробленный позвоночник – тоже.
– Если вы стрельнете, сразу умрете, – куда тише и без прежней усмешки выдохнул Маркиз.
– Верно, – согласился я. – Но я-то пришел к вам вести переговоры, а вы устраиваете балаган. Теперь к делу – я говорю, вы слушаете. Итак, господа, прости господи, у вас есть ровно два выхода из западни. Первый: вы отдаете мне захваченную вами в монастыре девушку – я оставляю вам жизнь и даю полдня форы. Второй: вы не отдаете мне девушку – и те из вас, кто через пятнадцать минут еще останется жить, будут мной запытаны так, что даже китайцы, большие мастера этого дела, обзавидуются, глядя на ваши останки.
– Ты ничего не получишь! – рявкнул бывший кирасир, пытаясь отпрянуть в сторону. Выстрел, раздробленное колено Черного Маркиза багровеет от крови, нога подламывается, и он рушится на затоптанный пол.
– Как я уже говорил, замок пистонный, порох досыпать не надо. Стреляет мгновенно. Бью я без промаха. – Я развернулся, пнул ногой дверь. – У вас пять минут на раздумья. Провожать не надо.
И снова: шаг, еще шаг и… резкий прыжок с крыльца в сторону. Опешивший в первую секунду разбойный люд бросается к распахнутой двери, и в этот миг злобно рявкает наведенная Дунке пушка. Заряд картечи выкашивает себе дорогу от входа к лестнице на второй этаж.
– У вас есть пять минут. – Я невольно крещусь, прижимаюсь спиной к стене и облизываю пересохшие губы.
«Как там писал Киплинг: «Акела промахнулся»? Сейчас эти мерзавцы наверняка вспомнят, насколько дорога им никчемная их, бестолковая жизнь. Черный Маркиз, как бы вчера они его ни обожали, им уже не вожак – с такой раной, в лучшем случае при наличии умелого хирурга, останется калекой. Значит, куда проще расстаться с добычей, чем с головой. А Маркиз, ежели будет чем-то недоволен, станет мешать, скорее всего, просто отправится к праотцам. А может, и уже отправился.
Если расчет верен, сейчас все прояснится – момент истины! Ну же, сколько там, минута прошла, две?» Трубецкой для француза сейчас – существо легендарное, безжалостное, но часть этой легенды гласит, что он никогда не врет. И если сказал, что даст полдня форы, значит, так и есть. Хотя не врет – вовсе не означает, что говорит правду. Дорога здесь одна, и куда бы эти мерзавцы ни пошли, с одной стороны поджидают в засаде гусары ротмистра Чуева, с другой – спешит на подмогу крестьянское ополчение Афанасия Ильина. «Ну же! – Трубецкой закусил губу. – Четыре минуты, началась пятая».
– Эй! – послышалось из дома. – Не стреляйте! Мы выходим.
На заляпанные кровью ступеньки вылетело тело в мундире кирасирского лейтенанта. Раздробленное колено и… несколько штыковых ран. Черный Маркиз явно не понял, не уловил момент, когда перестал быть непререкаемым вождем своей банды. А дальше все, что стоит на пути к спасению, должно исчезнуть, будь он хоть сто раз маркиз и еще три раза герцог. Но торжествовать еще не время.
– Всем выйти и выстроиться перед крыльцом! Если с Александрой что-то случилось, считайте, что я вас обманул.
– Да жива она, ничего с ней не сталось! – кричит с порога рослый детина, должно быть, какой-нибудь очередной Зеленый Шевалье или Серо-Бурый Виконт.
Я подскакиваю к разбитому окну, стволом пистолета отбиваю несколько торчащих осколков, подтягиваюсь и заскакиваю в дом, стекло хрустит под ногами, лужи крови, несколько трупов, персидский ковер у лестницы кажется побуревшим. У первой ступеньки валяется сабля, еще совсем недавно висевшая на поясе Черного Маркиза. Должно быть, он еще пробовал сопротивляться, отстаивать свое место в стае.
Но к черту самозванца и к черту его стаю! Перескакивая через три ступеньки, взлетаю по лестнице вверх. Дверь одной из спален распахнута, у косяка, гордо выпрямившись, едва придерживаясь тонкой рукой за дверь, чтобы не споткнуться при шаге, стоит Александра.
– Оленька! – сбившимся от волнения голосом шепчу я и замираю, не в силах произнести больше ни слова.
– То е ты. – Она протягивает пальцы к моему лицу и осторожно, будто сомневаясь, трогает щеку. – Я ждала тебя.
– Я пришел. Прости, что так долго!
– То е ты.
– Это я, Оленька, я! Все уже хорошо, больше тебя никто не обидит!
– Я ждала тебя, – вновь шепчет Александра, глотая бегущую слезинку.
– Я люблю тебя, Оленька!

Глава 2

Гвардия Черного Маркиза полегла без остатка. Верный Кашка, юркий, как ящерка, Акакий Колотяга, готовый даже не по слову, по намеку моему отправиться пешком вокруг света, без особого труда отыскал гусар Чуева. Теперь они ждали с нетерпением, когда на лесной дороге появится уныло бредущая толпа мародеров. Коней я им не отдал. Неуклонная честность принца Трубецкого не оставляла места для толкований: в ответ на опасливое напоминание, что я-де обещал с миром отпустить их, дав полдня форы, я лишь щелкнул крышкой брегета и, глядя, как отмеряет последние часы мерзавцев тонкая стрелка, ответил, что коням я ничего подобного не обещал.
Намек был прозрачен, как растаявшая снежинка. Их как раз сейчас было много, с утра начал срываться первый снег, еще неуверенный, тающий, едва коснувшись земли. Осень в этом году выдалась холодная. Ветер, студеный и злой, дул, почти не переставая, завывал голодным волком, сбивая с толку отяжелевшие от богатой добычи стаи. Холодные дожди изнуряли бредущих по дорогам, размывали землю, превращая еще недавно проезжие тракты в реки грязи.
Понимая, что медлить не следует, мародеры бросились прочь из разоренного имения. Но едва успели выйти за околицу ближнего села, опушка барского леса запестрела гусарскими ментиками. Блеснули отточенные сабли, и всадники на хорошо откормленных гладких конях вылетели с «ура!» на сбившихся в бестолковое стадо грабителей. Кто-то еще пытался командовать и даже стрелять в сторону атакующей конницы. Но всем и каждому уже было понятно, что они бесповоротно обречены. И все, что остается, – либо сдаться, либо хоть напоследок еще раз почувствовать себя настоящим солдатом Великой армии. Толпа попыталась выстроить каре, но слишком поздно. Гусары врубились в строй, и клинки их начали кровавую жатву. К разбойникам и мародерам не было ни малейшего сострадания.
Я наблюдал за истреблением банды в подзорную трубу из того самого кабинета, в котором еще совсем недавно строил планы Черный Маркиз. Оттуда, как и положено было по канону усадебной архитектуры, открывался замечательный вид.
– Ты здесь, Серж? – послышалось за моей спиной.
Голос Александры звучал негромко, и в словах ее, произнесенных с довольно сильным польским акцентом, была какая-то особая прелесть. Так, будто она специально выучила этот язык, чтобы общаться с тем, кого совсем недавно проклинала как погубителя своей родни. И проклинала с полным на то основанием. Кому какое дело до того, что было причиной их смерти и ее слепоты? И толку-то с того, что я осознавал полную, хотя и жестокую адекватность своих действий? Любовь не интересуется разумностью или неразумностью поступков. И потому я невольно вздрогнул, будто появление очаровательной паненки застало меня врасплох за чем-то непристойным. Я понимал, что нам еще нужно о многом поговорить друг с другом. И не знал, как себя вести. Одно дело общаться с другом или же даже с врагом, как вот сегодня с этим Черным Маркизом, и совсем другое – с любимой девушкой, пережившей такое, что и не всякому врагу пожелаешь. Что теперь говорить? Расспрашивать – значит бередить незажившие раны. Делать вид, что ничего не произошло, – того хуже. Этакая гордячка, как она, конечно, слова не скажет, но про себя наверняка решит, что мне все равно, что было с ней. Или же того хуже – что теперь я с ней из одной только жалости.
– Я слышу, ты здесь, Серж, – продолжила Александра.
Я повернулся и с хлопком сложил подзорную трубу.
– Да, сердце мое, я здесь.
– Ты что-то разглядывал? – Девушка, ощупывая пространство впереди себя тонкой ручкой, осторожно двинулась на голос.
– Да, смотрю, как гусары Чуева крошат в капусту давешних разбойников.
– Опять кровопролитие, – вздохнула шляхтенка.
– Это война, – резко ответил я. – И не мы привели в чужие земли свои войска.
– И вы приводили, – неожиданно сухо ответила Александра. – И мы.
– Ты же знаешь…
– Не надо, не говори ничего! Я в детстве часто слышала истории войн между твоей и моей родиной. Наверняка не так, как слышал их ты. Но речь сейчас о другом. О том, что вообще заставляет всех этих людей в различных мундирах, говорящих на различных языках, убивать друг друга. Что: вера в милосердного Бога, торговая выгода, верность чему-то неосязаемому, имеющему лишь словесное выражение: законы чести, ратная слава? Все эти люди не знают друг друга и лично не имеют ни к кому из тех, кого убивают, никакой вражды. Но все же стреляют, колют, рубят. Это ужасно!
– Твои отец и братья тоже не знали меня, – вдруг сорвался я, вспоминая проклятую ночь нашего знакомства с Чуевым. Первую мою ночь в этом мире, которая едва не стала последней. – И я не сделал им ничего плохого.
– Да, это правда. И это тоже ужасно. Тогда я не понимала этого, сейчас у меня было время подумать. Особенно после Москвы. Если бы я могла видеть, я бы не хотела любоваться кровопролитием.
– Мне тоже это не доставляет особой радости, хотя эти люди мало подходят под категорию тех, кто не сделал мне зла. И в первую очередь зла тебе.
– Да, это дурные люди, очень дурные. И все же я буду молиться за их души. И… – Александра вдруг замолчала, словно что-то вспомнив.
– Что случилось? – встревожился я, глядя на странно изменившееся лицо девушки. – Ты побледнела.
– Да, там был один человек, не знаю ни его имени, ни звания. Я слышала, когда меня увозили из святой обители, он разговаривал с приятелем, говорил, что у меня замечательно красивые глаза и что сама я очень красивая. Одна беда, что незрячая. Другой ответил, что раз незрячая, то, стало быть, на то воля Божья, с этим ничего не поделаешь. Но тот разбойник сказал, что это не так, что в Париже есть некий доктор Дюмануа, который воистину творит чудеса. Что год назад рядом с его шурином взорвалась шаровая молния, тот потерял зрение. Оставалось лишь побираться. На удачу его возле рынка заметил этот самый лекарь. Увидев, что нищий одет чисто и вовсе не похож на тех побирушек, которые клянчат деньги добропорядочных граждан, он спросил, в чем его беда, услышав его историю, взялся излечить.
– И это ему удалось? – с интересом спросил я.
– Да, спустя две недели тот человек уже различал контуры предметов, а спустя три месяца видел так же ясно, как и до взрыва молнии.
– Лекарь Дюмануа, – повторил я, стараясь запомнить имя.
– Именно так. Тот второй не поверил говорившему, хотя он клялся своей головой. Но, может быть…
– Да, может быть. Что ж, ты слышала вход французов в Москву и можешь поверить, я приложу все усилия, чтоб увидела вход нашей армии в Париж. Но пока что следует задуматься о надежном укрытии для тебя.
– Я уже думала об этом, – негромко произнесла Александра. – Я вернусь в имение.
– Что ты такое говоришь? Там сейчас война. Французская армия отступает. Во второй половине ноября там будет невообразимая толпа голодных, замерзших, ошалелых французов… Да и наши, признаться, будут не многим лучше.
– Там мои люди. Вернее, отца, но теперь мои. Они его любили, и я верю, что не выдадут его дочь.
– Оленька, что ты такое говоришь?! Твои крестьяне не смогут противостоять толпам мародеров. Хорошо, что здесь я подоспел вовремя. Если бы нет… А тогда, в конце ноября, они будут еще злее, голод, холод и поражение толкают на чудовищные преступления даже тех, кто вчера еще казался вполне нормальным. Да и опомнись, где ты там будешь жить? Усадьба выгорела, а то, что осталось, французы, скорее всего, разобрали на дрова.
– Покуда я поживу на хуторе у своего дяди. А весной…
Я невольно замер, вспоминая лесной хутор, о котором говорила Александра. На редкость неуютное место, где произошло их «знакомство» с французским резидентом капитаном Люмьером, где с него самого едва не спустили шкуру, где затем полегли братья Александры. Впрочем, я ей об этом не говорил, и вряд ли стоит, чтобы этакую новость сообщил ей кто-либо другой.
– Нет уж, как хочешь, но сейчас ты туда не поедешь, выбрось из головы эту блажь!
Выражение лица Александры стало холодным, как в те недавние дни, когда она величала себя моим тяжким крестом.
– Ты не смеешь мне указывать! Или я все же твоя пленница, князь?
Я досадливо покачал головой:
– Нет, Сашенька, не пленница. Слушай меня, постарайся понять. Так уж получилось, что в этом мире для меня нет никого дороже тебя. И я не могу допустить, чтобы с тобой случилось что-то страшное. Я прошу тебя, повремени с этой поездкой. Недолго. Быть может, полтора месяца, а то и меньше. Я придумаю, как отвезти тебя в Париж к месье Дюмануа. Обещаю тебе, а ты знаешь, я всегда держу слово.
Александра молчала. Расценив отсутствие какого-либо ее ответа как согласие, я продолжал:
– Неподалеку от Нижнего Новгорода имение моей тетушки. Я пошлю с тобой корсиканцев, твоего верного Томаша, напишу письмо и выдам денег на дорогу, чтоб вы ни в чем не нуждались. А когда дорога на Париж нам будет открыта, я пришлю тебе гонца.
– И кем же я буду у твоей тетушки?
– Я напишу, что ты моя невеста. Она добрая женщина…
Александра повернулась, чуть заметно поджала губы и вышла из кабинета.
– Куда ты?!
– Хочу побыть одна. Хочу вспомнить тот день, когда ты сделал мне предложение и когда я его приняла.
«Проклятье! – Я крепко сжал ладонями виски. – Да что ж это такое? Почему все так? Ведь я же чувствую, что тоже дорог ей, или, может, это мне лишь кажется? Она, конечно, обрадовалась своему освобождению, но, может быть, я все остальное лишь придумал? Мираж! Фата-моргана! Ничего такого не было?! – Я снова уставился в окно, стараясь унять кипевшую в груди досаду. – Разве я не прав? Разве то, чего я хочу, не идет на пользу ей? Что же тогда? Почему?»
Бой вдали завершился, вернее, не бой, а бойня. Я и без подзорной трубы видел, как, выстроившись колонной по три, в село въезжают гусары Чуева. «Скоро они будут здесь, – подумал я. – Ротмистр посылал гонца в Ставку, значит, будут новости. Впрочем, во многом я их могу предсказать куда лучше любой штабной сводки. Как ни крути, а знания – тут мое главное оружие. Хотя тут есть некий парадокс: чем активнее я пользуюсь своими знаниями, тем выше шанс, что они далее не будут соответствовать реальности. Кто предупрежден, тот вооружен. И об этом отнюдь нельзя забывать. Многознание вполне может сыграть плохую шутку. Никогда не угадаешь, когда именно. Так что всегда нужно быть готовым на ходу вносить коррективы, и потому новости из Ставки могут оказаться воистину бесценными. Так что умерьте гордыню, ваше сиятельство, – скомандовал я себе. – А оказаться в Париже до того, как Наполеон соберет новое войско, перспектива заманчивая. Это не фуражиров резать и адъютантов перехватывать, тут игра может пойти по самой крупной ставке. Правда, – я усмехнулся, – тогда дата вступления нашей армии в Париж может сильно измениться. Что ж, придется признать, что ошибся. Надеюсь, капитан Люмьер будет не в обиде. Стой, стой, стой! – Я остановил резвый бег своих мыслей. – Все это так, несомненно, так. Однако же в Париж следует попасть, чтобы отвезти Александру к чудодейственному лекарю. И уж потом великая миссия, напутствие Старцев и прочие героические выходки».
Я вдруг остановился, стараясь взвесить на невидимых весах совести и чести свою любовь и величие Отечества, и будто ощущал, как натужно вибрирует чаша весов, не давая однозначного результата.
– Ваше сиятельство! Ваше сиятельство! Михалыч человека прислал. К мосту, что у Стыри, направляется колонна.
– Чуев с гусарами уже в селе. Поднимай наших, мы выступаем.

Старая Смоленская дорога, пожалуй, никогда не видала такого количества людей, коней и повозок. На многие версты растянулась бесконечная рваная колонна отступающей из Москвы французской армии. Овеянные славой полки теперь брели, густо замешивая дорожную грязь, ломая по утру тонкий ледок, схватывавший лужи. Брели понуро, но упорно, стараясь хранить подобие строя, все еще вслушиваясь в команды офицеров. Ветераны на каждом привале объясняли желторотым юнцам, что военная фортуна переменчива, и хотя Маленький капрал, быть может, зря так долго ожидал в пылающей Москве, когда этот сумасшедший русский царь запросит мира, но все же ничего фатального не происходит. Скоро армия дойдет до Смоленска, где полно жратвы и вина, где есть теплая одежда, где можно спокойно перезимовать, отъедаясь, залечивая раны и пополняя ряды прибывшими из Франции новобранцами.
Конечно, черт возьми, холодно, но так ведь дело к зиме. А и то сказать, под Прейсиш-Эйлау не теплее было, однако же выстояли, победили! И теперь небось не слабее. А если так подумать, то нынче сам Бог велел армии выстоять, ибо после битвы на Москва-реке в ранце почти у каждого солдата хранится ежели не маршальский жезл, о котором некогда говорил Наполеон, то уж обеспеченный завтрашний день – это точно. Столько всего досталось в трофеях, что и в сказках слышать не доводилось. Вот еще чуть-чуть русский царь покочевряжится и поймет, что деваться ему некуда. Поймет и придет на поклон. В конце-то концов, за что ему воевать? За британское золото? У него и своего столько, что другим и не снилось. Стало быть, куда проще и выгодней императорам между собой договориться, как в прошлый раз в Тильзите. А уж если скопом на Британию навалятся, так полетят от этих английских выскочек – только пух да перья. Оно что и говорить, если сравнивать с Аустерлицем, русские воевать научились. Но, конечно же, не так ловко, как император французов.
Молодые солдаты слушали, кивали головами, протягивали к костру продрогшие руки и утоляли мучительный голод пресными лепешками. Воды не хватало, так что запивать приходилось исключительно пивом. Попытка набирать воду из ближайших рек и озер ни к чему хорошему не привела – жесточайшая дизентерия косила полки не хуже картечи. Как ни силились армейские лекари спасти обессиленных болезнью солдат и офицеров, те не могли двигаться дальше и оставались в разоренных деревнях на милость врага, а то и вовсе в придорожных кустах, практически лишенные шанса на спасение. Участь этих несчастных заставляла оставшихся сплачивать ряды и маршировать, сцепив зубы, вслушиваясь в команды офицеров, как некогда в проповедь священника, шагать к Смоленску, волоча на спине звонкий гарант светлого будущего, мечтая лишь об одном, что когда-то это все закончится и вот тогда-то с улыбкой можно будет рассказывать внукам…
Кроме солдат Великой армии, от Москвы мрачной толпой брели гражданские всякого рода и звания. Еще совсем недавно они и не думали куда-то двигаться с насиженных мест. Все эти кондитеры, учителя танцев, портные и куаферы, модистки и актрисы, лишенные привычного заработка и порою вовсе не без причин опасающиеся возвращения русской армии. Конечно же, далеко не все из них в прежние годы имели сношения с французской разведкой, старательно докладывая о настроениях в обществе, о конфиденциальных секретах высокопоставленных заказчиков, о передвижении войск, словом, обо всем, что могло навредить России. Не все, ясно, что не все. Однако кто бы стал разбираться?
От такого огромного балласта движение Великой армии становилось все более неспешным и все менее организованным. Порою даже адъютанты, имевшие непререкаемое право беспрепятственно обгонять любую войсковую часть, вязли в этих бесконечных испуганных толпах, теряя драгоценное время и тем самым способствуя разрушению управления армией не менее, чем разрозненные отряды народных мстителей.
Сейчас около переправы толпилась именно такая беспорядочная масса отступленцев, окружившая пообносившиеся остатки какой-то фузилерной роты, будто моллюски – потрепанный корабль.
– Афанасий Михалыч, – с лестным для крестьянского вожака почтением обратился я к соратнику, – что ж вы нас на всякий-то сброд отвлекаете?
Ильин сам покачал головой, запустив пятерню в густую бороду.
– И то, ваше сиятельство, промашечка вышла. Парни мои, должно быть, все эти кареты да коляски за обоз приняли. Но всяко не по злобе. А дурь эту я им сам нынче же из башки выбью.
– Да уж окажи любезность, а то б ринулись, не глядя, на этакий курятник!
– Не извольте сомневаться, барин.
Афанасий редко именовал меня барином. По большей мере обращался с глубочайшим почтением, но без низкопоклонства. Сейчас, должно быть, чувствовал свою вину за ложную тревогу. Как сообщала разведка, вскорости по дороге должен был следовать личный обоз генерала Груши, под завязку груженный московскими трофеями. Он-то и был настоящим объектом атаки, а уж никак не этот перепуганный сброд. Я повернулся к Чуеву:
– Алексей Платонович, что там ваши разъезды, выявили противника?
– Выявили, – поглаживая темный, с легкой проседью ус, кивнул ротмистр. – В двух верстах позади тащится. В сопровождении полуэскадрона драгун и пехоты. Восемь десятков штыков. Так с лету нашими не подступиться. Там еще на возах десятка два, а то и три отдыхать может.
– Может, – согласился я. – Значит, как-то нужно уравновесить шансы.
Я задумчиво поглядел на груженные пожитками летние коляски, переезжающие через мост. Молодой лейтенант-фузилер, понимая, чем может грозить заминка на переправе, срывая голос, кричал на какого-то осанистого старика в бобровой шубе, пытавшегося залезть без очереди на своем ландо перед телегами с армейской поклажей. Тот бушевал в ответ, даже в лес к месту засады доносились его крики, что он заслуженный профессор, что о его трудах благосклонно отзывался сам Наполеон и он не потерпит задержек. Между тем затык у моста становился все больше и скандал разгорался все громче.
– Этак они нам всю охоту испортят.
– И не только нам, – хмыкнул Чуев.
– Это как же понимать, Алексей Платонович?
– Я о разведке-то не договорил.
– Ну так уж, будь добр, коли начал, договаривай.
– Там у поворота видишь, роща на холме?
– Вижу, как не видеть?
– Вот, аккурат в той роще казачья сотня и схоронилась.
– Что же ты молчишь?
– Отчего ж молчу, Сергей Петрович? Вот говорю. Разведка только-только вернулась, я к ним корнета Муромского посылал.
– Из пополнения, что ли?
– Так и есть, из пополнения. Говорит, что семнадцать годов. Однако по виду так и не скажешь. Усы еще едва-едва пробиваются, так, пушок. Так он его специально чернит, чтоб старше казаться.
– Забавно. И что ж твой Муромский?
– Да вот, рассказывает, что стоят там казаки некоего есаула Неделина, и сей есаул вовсе не желает с нами заодно выступать. Говорит, волк с рысью добычей не делится.
– Ишь ты, поэт! – недовольно поморщился Трубецкой. – Баснописец. Буквально Крылов Иван Андреевич. Что ж, может, оно и к лучшему. Пошли своего корнета назад, пусть скажет есаулу, что мы отсюда уходим. Но при нем оставим самого корнета и пяток гусар. Добыча казачья нам безынтересна, но ведь волки-то, известное дело, больше вырежут, чем съедят. Так что если вдруг бумаги какие сыщутся или же в толпе найдется кто особо ценный, кому на тот свет рано отправляться, пусть возьмут под свою защиту.
– Ишь ты, как завернул! – покачал головой Чуев. – Кому рано на тот свет отправляться. То ни тебе, ни мне не ведомо.
– Может, ты и прав, почтеннейший Алексей Платонович, да только вариантов-то не много: либо мы кого от смерти спасем, либо всем тут конец настанет. Так что не в словах истина.
Чуев лишь махнул рукой, понимая, что спорить с Трубецким – последнее дело.
– Ну так вот, – между тем продолжил я. – Ты со своими людьми обойди колонну да с тылу шугани. Но в бой не вступай, как фузилеры откроют огонь, отходи на исходные позиции.
– Стало быть, гнать этих бедолаг волку в пасть?
– Не ты их с места сорвал да в дорогу погнал. Стало быть, не тебе за них и отвечать, ни перед государем, ни перед Господом.
– Все это отговорки.
– Хотя бы и так. Однако же покуда все они на русской земле, а стало быть, враги. Увы, но это правда. Раз с этим решили, я продолжаю. Пока вы загоняете дичь в западню, я снова превращаюсь в лейтенанта Зигмунда Пшимановского.
– Зачем?
– Как это зачем? Чтобы привести подмогу гибнущим собратьям. А заодно и предупредить начальника обоза, что впереди казаки. Для того чтобы расчистить дорогу, они вынуждены будут послать вперед драгун. Так что казакам будет чем заняться, кроме как потрошить чужие тюки и сундуки. И вот, когда здесь у переправы начнется настоящая заваруха, мы по золотому обозу и ударим. Ты свою позицию знаешь. Сигнал к атаке тоже. А я уж постараюсь сделать так, чтобы в этот момент оказаться рядом с начальником этого ломбарда на колесах. Только вы уж сработайте аккуратно, а то как-то глупо погибать, не дожив до победы. Я еще капитану Люмьеру обещал непременно отобедать с ним в его «Шантеклере».
Чуев вздохнул, не зная, улыбаться шутке боевого товарища или же крутить пальцем у виска. Затем перекрестил меня, словно прощаясь навсегда, и пробормотал чуть слышно:
– Храни тебя Бог, шальная голова!

Живопись и ваяние для Ротбауэра за последнее время стали делом привычным. Всего несколько минут – и вполне здоровый человек со стороны напоминал израненного, чуть живого инвалида. В первый раз, когда мне в голову пришла идея въехать в занятое врагом селение, сопровождая телеги с ранеными, эта процедура заняла около двух часов. Однако же со временем Ротбауэр стал настоящим мастером своего дела, предтечей искусства боди-арта. Спустя несколько минут голова моя была покрыта окровавленной повязкой, засохший потек крови спускался на щеку, рука на перевязи представляла собой настоящий бинтовой кокон, так что вполне скрывала руку с пистолетом. Конечно, управлять конем в таком состоянии было довольно неудобно, но все же вполне реально. Наклонившись к холке, я дал скакуну шпоры, пуская его в рысь, затем переходя на галоп.
Стоило мне отскакать пару сотен метров, как за спиной послышались улюлюканье, выстрелы и «ура», в казачьем исполнении удивительно похожие на вой голодной волчьей стаи.
«Началось, – понял я, погоняя коня. – Сейчас главное было войти в роль, к тому моменту, когда покажется голова вражеской колонны, перед французами должен появиться раненый лейтенант Пшимановский, а никак не князь Трубецкой. Вперед, вперед!» В голове моей возник образ перепуганной толпы, жмущейся к возам, фузилеров, пытающихся одиночными выстрелами отогнать мчащуюся в предвкушении кровавой жатвы конную лаву. Хлопки звучащих вразнобой выстрелов подтверждали нарисованную воображением картину. Они становились все реже, далеко не каждый фузилер мог произвести три выстрела в минуту, а стало быть, очень скоро ружье превращалось в род копья, которым пехотинец не слишком успешно мог защищаться от казачьей пики. Впрочем, пика в лесу – чересчур громоздка, так что, скорее всего, казаки ударили в клинки. Но это лишь затягивает расправу, продлевает ее на несколько минут, не более того.
Я погонял коня, радуясь, что легкий морозец прихватил дорожную грязь, уменьшая шансы споткнуться в какой-нибудь промоине и свернуть шею. Сейчас мною двигало лишь одно желание – поскорее оказаться среди верных собратьев по оружию, храбрых французов или уж кого там командование поставило в охрану золотого обоза. Вряд ли союзников, те при малейшей возможности сами готовы растащить на памятные сувениры честно награбленное имущество. Но и в этом случае не беда, главное, что конницы генерала Домбровского здесь нет, а стало быть, некому задавать мне неудобные вопросы, кто я такой и что тут делаю.
Передовой разъезд показался спустя минут десять. Темно-синие мундиры с красной грудью, воротником и оторочками неумолимо свидетельствовали, что передо мной солдаты 7-го драгунского полка 6-й дивизии тяжелой кавалерии, входившей в корпус того самого маршала Груши, которого впоследствии наглый лгун Бонапарт обвинит в своем поражении при Ватерлоо. Но до того часа еще было шагать и шагать, сейчас же этот полк, сформированный еще во второй половине 17-го века, считался полком «с традициями» и потому вполне годился для сопровождения ценного груза.
Я бросил коня в самую гущу всадников и рухнул на руки драгун, поспешивших на помощь раненому комбатанту.
– Там… впереди… у переправы… – Я вяло махнул «здоровой» рукой и закрыл глаза, ожидая, когда же меня доставят к командиру. Когда я открыл глаза, надо мною склонились встревоженные лица ангулемских драгун, как их величали до революции. Судя по начищенным каскам с плюмажами и конскими хвостами, дела в части обстояли вполне недурно, и с дисциплиной все обстояло отменно. Я знал, что пройдет еще две недели, и мало кто из сегодняшних образцовых вояк станет таскать этот роскошный, но тяжелый и холодный головной убор. При первой же возможности сменит его на какой-нибудь неказистый крестьянский треух, а то и вовсе суконный колпак. Но сейчас время этакого падения нравов еще не пришло.
– Надо перевязать его раны, – предложил один из склонившихся.
«Еще чего! – мелькнуло у меня. – Если я не желаю продемонстрировать этой братии случай волшебного исцеления, то нужно действовать как можно скорее».
– Пить, – стараясь не потерять отчетливый польский акцент, прошептал я. К моим губам тут же поднесли объемистую флягу, и в горло, заставляя резко закашляться, ударила струя отменного коньяка.
– Он приходит в себя! – радостно воскликнул кто-то рядом. Я приподнялся, и несколько рук подхватили меня, помогая встать.
– Лейтенант 1-го эскадрона 3-го полка 16-й дивизии Зигмунд Пшимановский, – негромко представился я.
– Капитан Монлери, – отозвался тот, кто протягивал флягу. – Что произошло?
– Впереди казаки. Не слишком много. Я заметил не больше полусотни. Они напали на колонну беженцев. Прикрытие сплоховало.
Капитан Монлери, должно быть, сделавший карьеру уже в годы Империи, а потому искренне полагавший храбрость величайшим достоинством солдата, как и ожидалось, моментально вскинулся:
– Мы должны помочь несчастным!
– Но с нашим грузом мы не можем распылять силы, – отозвался иной голос.
Я постарался не крутить головой и лишь скосил глаза, чтобы увидеть говорившего. Тоже капитан, на этот раз пехотный. И, судя по возрасту, начавший служить еще до первых сполохов революции. Основательный, с густыми седыми бакенбардами, наверняка немало повидавший на своем веку, он четко знал, что такое осторожность, и потому, вероятно, к своим годам так и не стал полковником. Но зато остался цел.
– Там гибнут наши собратья! – возмутился его душевной черствостью Монлери. – Там женщины, дети!
– Мы не можем рисковать, – не сдавался фузилер.
– Вы правы, месье, – тихо сказал я, глядя на пехотинца.
Лихой драгун уставился на меня с неподдельным удивлением.
– Но там впереди не просто гибнут люди. Ни в чем не повинные и по большей мере безоружные, – продолжил я прерывающимся голосом, полным драматического пафоса. – Там единственная в этих местах переправа. Если казаки уничтожат ее, вы со своими возами окажетесь в западне. Кто знает, быть может, эти казаки – лишь малая часть того, что направлено для перехвата вашего обоза. Насколько я могу понять, важного обоза. Если не захватить переправу, риск лишь возрастает.
– Шляхтич прав! – напористо воскликнул Монлери, явно рвущийся на выручку попавших в засаду бедолаг. – Без переправы нас тут сомнут. Сомнут в считаные минуты.
– Хорошо, – скрепя сердце проговорил фузилер, должно быть, возглавлявший конвой. – Берите своих всадников и поспешите, задайте перца этим мерзавцам! И удерживайте мост до нашего подхода.
– Я с вами, месье!..
Капитан Монлери поглядел на мое окровавленное лицо, висящую на перевязи руку и мотнул головой.
– Вы отлично сделали свое дело, лейтенант. Отдыхайте. – Он легко вспрыгнул на коня, поднял его на дыбы и скомандовал драгунам, только и ждущим приказа, чтобы броситься на помощь.
Скорее всего, там, на мосту, его ждали очередные лавры победителя. Казаки редко вступали в схватку с равным, а уж тем более превосходящим по численности противником, если только этого не требовала ситуация. Но в одном он был не прав – мое дело было еще не сделано.
Как я и ожидал, продвинувшись на полверсты вперед, обоз стал как вкопанный, ожидая сообщения от Монлери о том, что мост захвачен и удержан. Именно то, что требовалось. Тут-то и появился в тылу у французов воз, груженный обнаруженной в имении снедью, увитый гирляндами домашних колбас и балыков, как рождественская елка игрушками. На нашу удачу, барские кладовые были рассчитаны на долгую зиму, и мародеры не успели нанести им сколь-нибудь заметный ущерб. Вестфальские мундиры Ротбауэра и его земляков едва виднелись под шубами с чужого плеча, да и все во внешнем облике возницы и сопровождающих его солдат наводило на мысль, что это не фуражиры, направленные какой-либо воинской частью, а шайка отбившихся от полка вояк, удачно пограбившая ближайшее имение. Увидев перед собой застывшую в ожидании колонну, вестфальцы также сочли за лучшее не лезть на рожон и остановились в некотором отдалении.
Как я и предполагал, такое поведение не могло остаться без внимания старшего офицера, и к возу тут же был направлен осанистый сержант с тремя бойцами. Я дорого бы дал за то, чтобы собственными ушами слышать завязавшуюся перебранку, Рольф Ротбауэр был мастером крепкого словца и сейчас явно с удовольствием использовал свои умения, чтобы объяснить чужаку, в каких именно отношениях он состоит с его родней и куда следует отправиться ему, а заодно и его капитану и всем, кто желает его остановить… Возмущенный сержант требовал честного дележа, то есть обещал вестфальцам оставить возок и лошадей. Однако подобный расклад недоучившегося лекаря вовсе не радовал. Закончив с бесполезной руганью, Ротбауэр приказал развернуть ароматно пахнущий возок, будто собираясь ехать в обратную сторону.
Такое хамство командовавший фузилерами капитан снести уже не мог. Он незамедлительно послал на помощь сержанту юного су-лейтенанта с наказом реквизировать продовольствие и арестовать подозрительных смутьянов. Но стоило молодому офицеру с десятком подчиненных направиться к драгоценному возку, «интербригадовцы» как по команде рухнули на колена и дали слитный залп. В тот же миг задний полог возка распахнулся, и по выбежавшим из-за возов фузилерам отрывисто рявкнула поставленная в кузов пушка. Залп картечи в упор буквально выкосил атакующих. В это время с пригорка слева от дороги чечеткой заговорили ружья партизан Афанасия Ильина.
Растерявшиеся фузилеры попытались организовать оборону и открыли беглый огонь в ответ, насколько это позволяла скорострельность дульнозарядных ружей.
– Становись! – крикнул видавший виды капитан. – Сдвой ряды!..
– Не надо. – В затылок ему уперся ствол пистолета. – Я князь Трубецкой. – Прикрыв ему ладонью рот, я отступил в сторону, чтобы не мешать окончательному истреблению конвоя.
Из ельника с противоположной стороны дороги в тыл обороняющимся неслись гусары ротмистра Чуева, тихо, без обычного «ура!», так что французы за грохотом выстрелов обнаружили гусар лишь тогда, когда сабли тех обрушились им на головы.
– Вот так-то будет лучше. – Я похлопал бледного офицера по плечу. – Бросайте шпагу. Отвоевались. Но вы были ко мне добры, отвечу тем же. Могу ли я просить вас о небольшом одолжении? Доставьте, будьте уж так любезны, мое послание императору, не хочу, чтобы он подумал, будто я о нем позабыл.
– А мои люди?
– Им несказанно повезло, они являются пленниками добрейшего ротмистра Чуева, тот, как обычно, отправит их в Главную квартиру, там, в Ставке, уже решат их судьбу. Но если кто-то попался моим, уж не обессудьте, они умрут. Надеюсь, у вас нет сомнений по этому поводу. На войне как на войне.

Казаки, увлеченные грабежом, не ожидали удара, однако назвать их обычной шайкой грабителей было бы несправедливо. Едва завидев блестящие каски драгун, они бросили добычу и, вскочив в седла, пустились наутек. Эта радостная картина тут же разгорячила кровь французских кавалеристов: горя желанием проучить спасающегося бегством противника, они погнали коней. Месть была сладка и расплата близка. Совсем как локоть. И так же, как пресловутый локоть, куснуть бегущих «варваров» не удалось. Проскочив небольшую рощицу, казаки наметом выскочили на широкое поле и, рассыпавшись, будто горох из короба, пустились к темнеющему вдали лесу. Драгуны во французской армии числились тяжелой кавалерией. И хотя, по сути, все же оставались ездящей пехотой, однако в конном строю атаковали монолитным кулаком и потому мало что могли сейчас противопоставить тому рою ос, в который превратилась казачья сотня. Не станешь же гоняться строем за одним-двумя, даже за дюжиной этих чертовски вертких, не желающих вступать в прямой бой головорезов.
Но это было еще полбеды, стоило драгунам остановиться, чтобы перестроиться, из леса с гиканьем и свистом, с разбойным кличем «Сарынь на кичку!» на французский отряд обрушились четыре сотни казаков с пиками наперевес. Излюбленный прием потомков Степана Разина вентирь, засада с наживкой, в очередной раз безукоризненно сработал. Спустя десять минут казаки уже шарили по разодранным мундирам мертвых драгун, хвастаясь друг другу кошельками, усыпанными каменьями брошами и кулонами, золотыми часами – словом, всем тем, чем еще совсем недавно хвалились изрядно пограбившие в Москве и подмосковных имениях французы.
У нас в лагере настроение было куда хуже. Оставленные с казаками гусары Чуева на захваченной у отступленцев бричке привезли двух раненых: корнета Муромского и совсем молоденького, не многим старше его лет, су-лейтенанта в светло-зеленом мундире итальянского корпуса принца Богарне.
– Как это случилось?! – хватая за грудки старшего из гусаров, не вовремя разбуженным медведем ревел грозный ротмистр.
– Там, у моста, – оправдываясь, начал старый вояка, – как в дело завязались, сумятица вышла. Казачки, стало быть, вывернули одну карету, ну как сказать карету, добрый такой экипаж, а там вот этот паренек и, видать, женка его с карапузом. Один из казаков как женку увидел, потянул к себе. А офицерик-то, видать, совсем больной, еле подняться мог, а тоже за пистолет схватился. Тут ему казак, стало быть, пулю в шею и всадил и снова на эту кралю. Та ребенка своего к груди прижимает, он его выхватил да с дороги в кусты бросил. Она за ним, а этот ее за ворот хвать. Тут наш корнет-то и подскочил да как закричит: «Не сметь, мерзавец!» Ну и этак оплеуху ему. Тот оскалился, а в руке у него плеть камчатная, этакой плетью и сквозь тулуп до кости можно располосовать. Так этот выродок корнету нашему поперек руки и полоснул. Вот рука, стало быть, и того…
Я поглядел на раненого: обнаженная сломанная кость торчала из раны, часть руки выше локтя держалась на лоскуте кожи, кровь хлестала из раны и, судя по всему, при нынешнем уровне медицины корнет был уже не жилец.
– Ротбауэр, – скомандовал я, – осмотреть рану немедленно, вероятно заражение крови, руку ампутировать. Постарайся сделать все возможное.
– Да уж можно было не говорить, – мрачно усмехнулся недоучившийся хирург. – Да только много ли тут сделаешь? Тут не лекарем нужно быть, а самим Господом Богом.
Ротмистр Чуев хлопотал над умирающим офицером, причитая:
– Голубчик, ты держись, сейчас оно полегче станет! Ужо доктор тебе поможет.
Муромский, бледный, невзирая на морозец, покрытый крупной испариной, метался в бричке и, казалось, уже не слышал слов командира. Его сосед был в полном сознании, кровоточащая царапина на шее доставляла ему боль, но лейтенант, похоже, не обращал на нее внимания. Он глядел на меня усталым, опустошенным взглядом, то и дело кашляя и кусая губу.
– Я могу вас спросить? – наконец произнес он.
– Да, конечно.
– Вы и впрямь принц Трубецкой?
– По-русски это называется князь, но суть верна, я и есть Трубецкой.
– Это хорошо. – Молоденький лейтенант на мгновение прикрыл глаза.
– Вы полагаете? Что же в этом хорошего?
– Это значит, что вы меня убьете. Вынужден признать, что это вполне совпадает с моими намерениями. Но раз это сделаете вы, то снимете грех с моей души.
– Вот как? А если, к примеру, я сохраню вам жизнь?
– Прошу вас не делать этого, принц. Моя жизнь закончилась там, у переправы, когда злодеи изрубили мою жену и убили ребенка.
– Гусары уверяют, что ребенка не убивали. Его кинули в кусты, но вполне может быть, что он жив.
Су-лейтенант молчал. Я повернулся к Чуеву, хлопотавшему над потерявшим сознание корнетом:
– Ротмистр, прошу вас, отрядите своих людей из тех, кто сопровождал Муромского, обшарить кусты возле места нападения на ту самую карету. Если ребенок там и жив, незамедлительно доставьте его сюда.
– Благодарю вас, принц, – тихо проговорил француз. – Признаться, не ожидал. Можно ли тогда небольшую просьбу?
– Говорите. Если это в моих силах, постараюсь исполнить.
– Ну да, воля умирающего и все такое, – чуть заметно кивнул су-лейтенант. – Я верю, что вы передадите моего сына в добрые руки. Когда он подрастет, прошу вас, расскажите ему, что его зовут Шарль-Гаспар, что он сын Элеоноры и Огюста Буланже, лейтенанта Буланже, адъютанта принца Эжена Богарне. Мужа, который не смог защитить жену. Отца, не спасшего единственного сына. Адъютанта, не выполнившего приказ, не доставившего, увы, распоряжение своему командующему. Пусть ему повезет больше.
– Когда вас послали к командиру 4-го корпуса?
– Пять дней назад, потом я свалился с воспалением легких. Но это не имеет значения. – Он сильно закашлялся. – Я не выполнил приказ, из-за меня погибли люди, много людей, а я все еще, на горе мне, жив. Быть может, смерть даст облегчение…
Я смотрел на несчастного мальчишку, понимая, что бессмысленно говорить ему о том, что все в жизни может еще перемениться, что он должен жить ради сына, что должен держаться. Все мои слова звучали бы глупо и фальшиво. Да и то сказать, как бы ни было мне по-человечески жаль несчастного юношу, он был офицером вражеской армии, армии, против которой я вел личную войну. Однако убить его значило исполнить его заветное желание – странная манера ведения боевых действий. Я еще раз глянул на адъютанта генерала Богарне. Явно не так он представлял себе героический поход в Россию, иначе не стал бы везти с собой молодую жену с ребенком. Он лежал бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами, но вместе с тем удивительно гордый, бестрепетно готовый встретить смерть.
– Потом разберемся, – буркнул я, не зная, о каком таком «потом» идет речь. – Алексей Платонович, – позвал я ротмистра, – следует навестить казаков, негоже этакое дело оставлять без ответа.
Ротмистр, едва скрывавший накатившие на глаза слезы, выпрямился и одернул ментик.
– Я с вами, Сергей Петрович!
– Пить, – донеслось из брички. Лейтенант итальянского корпуса из последних сил приподнялся на локти. – Дайте пить.
Я оглянулся, нашел взглядом ближайшего партизана из отряда Афанасия Ильина и распорядился:
– Принеси ему воды.
– Слушаюсь, барин! – без промедления ответил тот, отвязывая от пояса импровизированную флягу.
– Давай, парень…
Выстрел грохнул внезапно, так что я и сообразить не успел, что произошло. А когда повернулся на звук, все уже было кончено. Огюст Буланже лежал, свесившись набок, и из развороченного затылка его еще поднимался пороховой дым.
– Я ж ничего, – оправдывался крестьянин. – Я ж, как вы и приказали воды дать, так я и дал. А он у меня из кушака пистоль выхватил и себе в рот.
Я отвернулся, не проронив ни слова. Пожалуй, на такой дистанции при желании лейтенант успел бы пристрелить и меня самого, но не пожелал. Не пожелал.
– Похоронить, – наконец прерывая молчание, проговорил я. – Волкам на корм не оставлять. Ротмистр, командуйте гусарам в седла. Рольф, остаешься в команде за старшего, проследи, чтобы лейтенанта погребли достойно. И посмотри, у него, вероятно, есть карты, пакеты… Он сказал, что не успел выполнить какое-то поручение. А мы, даст бог, скоро вернемся.

Штаб казачьего полка – «малой партии, назначенной прерывать сообщения противника» – располагался в небольшой деревеньке, в трех верстах от большака. Увидев собратьев по оружию, казаки не выказали особого восторга, однако же без лишних разговоров указали «штабную избу». Войсковой старшина Фролов 7-й, командовавший отрядом, хмуро поглядел на гостей и после ответа на приветствия коротко спросил:
– Пить будете?
– Сначала нам следует переговорить, – ответил я.
– А ты кто таков, в каком чине состоишь? А то вот Чуева прежде уже встречал, а ты что за птица? – глядя на мой польский мундир, уточнил старший офицер.
– Подпоручик лейб-гвардии Преображенского полка князь Трубецкой 1-й. Можно попросту Сергей Петрович.
– А, стало быть, тот самый Трубецкой?! А вражьи обноски небось по нужде надел?
– Ваше высокоблагородие, – я едва сдержался, чтобы не вспылить, – я прибыл сюда не с тем, чтобы обсуждать мой гардероб.
– Полно ерепениться, князь! – нахмурился Фролов. – Как ни крути, со старшим по званию разговариваете. Когда разрешу вам слово молвить, тогда и будете. А до того нишкни. – Казак перевел глаза на ротмистра Чуева и, демонстративно игнорируя меня, поинтересовался: – Так с чем пожаловали?
– Ваш подчиненный совершил преступление, – набычившись, заговорил гусар. – Он поднял руку, да что там руку – плеть на офицера.
Войсковой старшина поморщился.
– Да, знаю. Дурацкая история вышла. – Он свистнул в два пальца, и в дверях показался вестовой, явно успевший пригубить зелена вина и оттого раскрасневшийся как маков цвет.
– Деришапку ко мне!
Спустя несколько минут в комнату ввалился чубатый казак в распахнутом армяке поверх мундира.
– Чего хотел, батька? – демонстративно игнорируя стоящих рядом офицеров, спросил он.
– Вот, по твою душу прибыли. Думаю, отдать им тебя с головой или же самому по нашему закону рассудить?
– Да как же ж так, батька? Куда ж выдать? Я ж верой и правдой! Уж восьмой год…
– А ну цыть, Гришка! Расчвирикался тут! Восьмой год он, понимаешь ли!
Войсковой старшина опрокинул в рот чарку сивухи, крякнул и обтер пудовым кулаком усы.
– Так что, стало быть, знакомьтесь, господа офицеры, сотник Григорий Деришапка. Есаула Неделина правая рука. Сами понимаете, не простой казак, а как есть офицер. А уж то, что знаков различия собачий сын не носит, так я ему за то харю набок самолично, богом клянусь, сверну. Но ведь так если рассудить, вон и князь тоже черт знает в чем. Как по нему сказать, что он русский подпоручик? Форменная шляхта. Угодил бы к нашим, пожалуй, что и не выжил бы.
Сотник громко вздохнул, должно быть, сожалея, что нынешний гость действительно не попал ему в руки чуток пораньше.
– Так что тут вот какая, – Фролов замешкался, припоминая слово, – коллизия выходит: младший офицер ударил по роже старшего по званию, да еще при его подчиненных.
– Ваш сотник занимался мародерством! – гневно выпалил Чуев.
– А вот это не скажите, сами, небось, видели, там пехотурная колонна шла. А то, что вокруг нее всяка шелупонь прилепилась – ну так кто ж им велел? Сами шли, сами и пришли. Так что не обессудьте, Гришка, ясное дело, погорячился и за то передо мной ответ держать будет, а только вы и своему корнету передайте, чтоб впредь смотрел, кого по морде лускать.
– Корнет Муромский умирает, – тихо проговорил ротмистр. – Вряд ли дотянет до утра.
– Ну, стало быть, судьба у него такая, коли умирает во цвете лет. Жаль, конечно, парня, но что попишешь? Ты покуда ступай, Гришка, потом с тобой переговорю. – Войсковой старшина перевел взгляд с подчиненного на нас: – Так что, пить-то будете? У меня в нонешней схватке двенадцать парней легло, тоже молодых да резвых. А еще семнадцать по избам сейчас бабки всякими заговорами да кореньями лечат. А они мне все – как дети, промеж всем прочим.
Я и Чуев молчали, будто набрав в рот воды.
– Ну, коли пить не будете, то и ступайте, – резко меняя тон, скомандовал Фролов. – А вам, подпоручик, рекомендую мундирчик сменить, не ровен час, к моим парням в руки попадешь. Они ляхов ох как не любят!
Мы четко развернулись и вышли из комнаты. В сенях о чем-то беседовал с вестовым сотник Деришапка. Я ухватил его за плечо.
– Чего тебе? – Сотник дернулся, желая высвободиться.
– На, держи, – я перевернул его руку ладонью вверх и положил туда несколько золотых наполеондоров.
– Это ты чего? – ошалело пробасил казак.
– Это жалованье французского лейтенанта. Сейчас и ты, и я нужны своей родине. Но война кончится. Война императора Александра с императором Наполеоном. Однако же не моя. И вот тогда для меня ты будешь французом, и судьба у тебя будет такая, как у всех прочих французов, которым довелось стать у меня на пути.
– Эй, эй! – Казак хотел что-то сказать в ответ, но я не стал слушать и вышел на улицу, хлопнув дверью.
– Помрет Муромский, – прыгая в седло, горестно вздохнул Чуев. – Как есть помрет.
– Из родни кто есть? – спросил я.
– Мать осталась.
– Стало быть, так: из того золота, что сегодня в усадьбе взято, половину отправляем матери корнета. И если дите нашли, пусть тоже к ней отвезут. Как-никак, защищая его, он на смерть пошел. Пусть внуком ей будет – какое ни есть, а утешение. А об остальном я еще позабочусь, когда придет время.

Глава 3

Первая заповедь партизана: бей и беги. Как бы ни был ты силен и ловок, с регулярной армией тягаться не стоит. Опасно, да и бессмысленно. Особенно если она все еще в упоении от собственной недавней победы и голод лишь злит ветеранов, сквозь огонь сражений прошагавших вдоль и поперек всю Европу.
Старая Смоленская дорога, как это ни обидно, все еще была полна боеспособными частями. А значит, медлить на месте успешно проведенной засады – смерти подобно. Едва перегрузив захваченный груз на телеги, партизаны нашего соединения пустились в бегство, стараясь вполне себе реально, а не фигурально заметать следы. Привязанные к конским хвостам метелки из елового лапника – неплохое средство от неловкого преследователя. Умелый наблюдатель всегда заметит и перевернутый камень, и сломанные ветки, от него этаким нехитрым способом не спасешься. Но взялся за гуж – не говори, что не дюж.
Поручик Ляпунов, прибывший с пополнением в эскадрон к моему другу и соратнику ротмистру Чуеву в отличие от бедолаги Муромского уже не первый год носил мундир, и все эти годы выдались на весьма неспокойное время. Ища себе военную славу и пользу Отечеству, он специально перевелся из лейб-гусар в армейский полк, чтобы найти выход своей ратной удали и неуемной энергии. А когда речь зашла о рейде во вражеский тыл – он был первым, кто изъявил желание отправиться терзать неприятеля денно и нощно, бить, не давая продыху. Оставленный за старшего, отменно справился с порученной ему задачей.
Вскоре после нашего возвращения он докладывал Чуеву, то и дело косясь на меня. Его можно было понять, по званию он был мне ровня, а уж ротмистр так и вовсе старше меня, соответственно принять непреложный факт, что партизанский отряд находится под моим командованием, ему было крайне непросто. Столь вопиющее нарушение субординации для всякого строевого офицера было чем-то невообразимым. Я, как мог, старался как-то сгладить неловкость, однако поручика этакая несправедливость, похоже, здорово раздражала. Однако дело свое он знал отменно.
– В шести верстах отсюда, на привале у тракта, обнаружен передовой отряд корпуса принца Богарне. Уже седлали коней. Около эскадрона конных егерей. Я приказал сделать завал на дороге, это несколько замедлит их движение, но вряд ли надолго.
– Да уж, – хмыкнул ротмистр, – минут этак на пять, не больше.
– У нас сейчас всякая минута на счету, – напомнил я. – Дальше они наверняка будут начеку, а когда дойдут до разбитого обоза, так и вовсе алярм начнется.
– Думаешь, следом пустятся? – поглядел на меня Чуев.
– Егеря-то да уж почти наверняка пустятся. А уж если они знают, что на возах было, так и вовсе можно даже не гадать. Это они позже, за Смоленском, золото и серебро в кюветы сбрасывать начнут, чтоб только лишний груз с собой не тащить. А сейчас оно для них еще весомое подтверждение их победы. А согласись, для отступающего быть уверенным в победе – дело крайне важное.
– И то верно, – кивнул Чуев. – Что ж ты предлагаешь?
– Пригласить господ егерей в гости.
– Шутишь?! Зачем?! Да и как?
Я заговорщицки подмигнул Алексею Платоновичу.
– Уж поверь, мимо тебя это не пройдет.
– Да, вот еще, чуть было не запамятовал, – вмешался в наш разговор поручик Ляпунов. – У лейтенанта еще пакет с собой был, – он достал из ташки опечатанное сургучом письмо. – Вскрывать не стал, – он протянул трофей ротмистру.
– Вы позволите, друг мой? – я протянул руку к посланию. Чуев и сам намеревался отдать его мне, но столь явное нарушение субординации вызвало на лице Ляпунова бурю эмоций, встопорщившую роскошные усы, переходившие в бакенбарды. Я спрятал пакет за пазуху.
– Вы что же, Сергей Петрович, и вскрывать его не будете?
– Нет. Письмо вез адъютант, стало быть, оно имело непосредственное значение в тот момент, когда было отправлено. Но уже неделю бедолага валялся без чувств, а это означает, что информация, содержащаяся в нем, давно утратила значение. А вот сам запечатанный пакет еще пригодится, но чуть позже.
– Вы что-то задумали, Сергей Петрович?
– Конечно же. Когда-то бывало иначе? А пока будем придерживаться хорошего тона. Я еще не послал Наполеону свои поздравления с очередным уменьшением расходов на содержание армии.
– О чем это вы, князь? – удивленно мотнул головой поручик Ляпунов.
– Ну как же? Теперь его императорскому величеству не придется тратиться на содержание этакой уймы голодных ртов. Где там мой пленник?
– Вы что же, Сергей Петрович, собираетесь просто так отпустить французского офицера?
– Ну да. Однако не просто так. По моим наблюдениям, офицеры куда лучше ориентируются на карте, да и на местности скорее покажут дорогу. А сейчас прошу вас, господа, дайте мне возможность сосредоточиться, я должен написать императору прочувствованное, буквально нежное письмо. Он, небось, уже истосковался без них.

Село Татиново располагалось в шести верстах от проезжего тракта. Еще когда французская армия маршировала к Москве, не дожидаясь супостата, местный помещик с десятком крепостных отправился в древнюю столицу, дабы вступить в конное ополчение графа Дмитриева-Мамонова. С той поры о нем ничего известно не было, во всяком случае, управляющий поместьем старик, по виду явный отставной фельдфебель, ничего говорить не стал. Он вообще был не слишком разговорчив. Когда мои «интербригадовцы» нашли это притаившееся в лесах сельцо, он, хмуро глядя из-под седых бровей, вышел на крыльцо с охотничьим штуцером в руках, вскинул его к плечу, быстро прицелился и недобро объявил:
– Грабить не дам.
Дюжина бородачей с вилами и пистолями развернулась за его спиной, готовясь принять, возможно, первый и последний в своей жизни бой. Все мои заверения, что отряд не является шайкой мародеров, пролетали мимо его ушей, похоже, даже не касаясь слуха. Лишь подошедший отряд Афанасия Ильина несколько исправил ситуацию. Управляющий по-прежнему глядел недобро и говорил через губу, но все же, хотя и не слишком радостно, признал нас за своих.
Как выяснилось сейчас, сельцо, за исключением нескольких изб, пусто. Властная, «похлеще какого генерала», маменька здешнего помещика, как только сам он покинул отчий дом, велела крестьянам грузить пожитки на телеги и до поры до времени убираться с обжитых мест в отдаленное курское поместье. Для временной базы нашего партизанского соединения лучше места было не отыскать. А уж когда оставленным для надзора и обороны от мелких разбойных банд крестьянам пошла захваченная упряжь, седла, никчемная для нас мануфактура и готовые вещи, мы и вовсе стали в Татиново дорогими гостями. Для всех, кроме, пожалуй, управляющего. Тот пристально следил, чтобы в оставленных домах не пропало и гвоздя, и торговался за всякую безделицу с жаром заправского купца. Впрочем, как и велел ему долг. Я назначил его комендантом базы и ни разу о том не пожалел. Но вражеская армия двигалась все дальше от Москвы, нам следовало уходить с насиженных мест, перед уходом оставив французам презент на память.

Гусары Чуева, доставившие капитана к большаку, сняли с его глаз неплотную повязку, вполне позволявшую различать путь от базы к месту засады. И, ругаясь, что с лета, небось, все уже брагу хлещут да колбасами заедают, а им приходится со всякими ублюдками таскаться, развернули коней и скрылись с глаз. Но только с глаз. Очень скоро крайне раздосадованный произошедшим офицер уже разговаривал с конными егерями, то и дело указывая пальцем в сторону не слишком широкой лесной дороги, уходившей в лесную чащобу, ответвляясь от проезжего тракта. После завала они шли неторопливо, внимательно разглядывая окрестный кустарник. Конечно, листва, еще совсем недавно радовавшая взор многоцветьем от желтовато-зеленого до багряно-красного, уже опала, давая возможность просматривать окрестности. Однако густой ельник, росший в этих местах, позволял успешно маскироваться даже в этой местами насквозь просматриваемой округе.

Стараясь двигаться как можно тише и дышать через раз, изюмские гусары наблюдали за происходящим. Спор явно затягивался, капитан твердил, что партизаны совсем недалеко, что возглавляет их пресловутый разбойник «принц Трубецкой», за голову которого обещано немалое вознаграждение, что после «удачной охоты» злодеи наверняка уже перепились, не чают возмездия и застать нас врасплох будет совсем не сложно. Егеря, возбужденные рассказом о разграблении золотого обоза, рвались в бой. Посланный вперед дозор сообщил, что рассказ фузилера – абсолютная правда и что неподалеку впереди на дороге множество трупов, перевернутые сожженные возы и, главное, – визитная карточка с гербом князя Трубецкого. Командир передового дозора разрывался, стараясь выбрать наиболее правильный в данной ситуации образ действия. В конце концов, выделив для поиска и стремительной атаки фузилеру четыре десятка егерей, предоставил остальным разгребать дорогу и убирать трупы. Четыре десятка было явно меньше, чем я ожидал, но все же значительно больше, чем ничего.
Сейчас мы с Чуевым сидели на колокольне и, морщась от холодного ветра, разглядывали в подзорную трубу, как движутся по узкому проселку конные егеря, оглядываясь, стараясь не пропустить притаившегося врага. И вот наконец им открылась картина, радующая глаз: у коновязей мирно стояли расседланные лошади, люди в армяках и тулупах, явно шатаясь после хорошей выпивки, сидели вокруг костров, наминая из котлов наваристую кашу. Казалось, никто из этих людей и представить себе не мог, как близко находятся французы, как пристально они наблюдают за происходящим. Решив не рисковать, посылая дополнительную разведку, капитан отдал приказ атаковать.
Если бы я лично учил его действовать согласно моему плану, пожалуй, лучше бы не научил. Что ж, у бедолаги фузилера не было шанса посмотреть фильм «Великолепная семерка». Иначе бы, возможно, он усомнился в увиденном. Я сложил подзорную трубу и повернулся к ротмистру:
– Что ж, Алексей Платонович, гости прибыли, пора бы позаботиться о фейерверке.
Чуев кивнул и направился к выходу. Однако у самой двери он вдруг остановился и повернулся ко мне.
– Что-то не так? – спросил я.
– Да как сказать, вот тут вопросик имеется.
– Я весь внимание.
– А вот скажи, Сергей Петрович, тебе их совсем не жалко?
– Кого? – в недоумении спросил я.
– Ну, кого? Французов, ясное дело. Вот, скажем, этих, ряженых. Им тут налили, накормили, в теплое одели, они уж было решили, что и война для них закончилась. И тут на тебе – снег на голову. И кто? Свои же!
– Да, так и есть, на то и расчет. А что о жалости – так нет, совсем не жалко. Ты вот, поди, рыбачил у себя в имении-то?
– Как же, случалось.
– Так скажи, тебе кого жальче было – червяка, которого ты на крючок насаживал, или же рыбу, что того червяка сглотнула?
– Эко, сравнил! Человек-то, поди, не червяк и не рыба.
– Ну да, их род подревнее нашего. Однако же и в том, и в другом случае – все твари божьи. И если Господь допускает смерть наших врагов, то, стало быть, у него есть на то свои основания.
Чуев покачал головой:
– Не пойму я тебя, Сергей Петрович: то ты ребятенка мелкого спасаешь и тебе нет дела до того, француз он или турок, а здесь этакую ораву пленных под сабли подставляешь и глазом не ведешь.
– Да, так и есть. И до окончания войны глазами водить не намерен. Так что уж будь добр, Алексей Платонович, не оплошай там с фейерверком.
– Страшный вы человек, князь.
– Не без того, – уже вслед ротмистру тихо проговорил я. – Справедливость вообще страшная штука.
Я гляжу, как готовятся к атаке конные егеря, как сабли их слитным единым движением покидают ножны. Сердца наполняются радостным предвкушением атаки. Красивое слово – атака, от звука его сердце начинает стучать чаще, кровь быстрее несется по жилам и голову дурманит пьянящее чувство смертельной угрозы. И зрелище красивое: цветные мундиры, несущиеся галопом кони, блеск сабель… Этакий себе затяжной прыжок в неизвестность. Быть может, твой последний час, но даст бог, все же не твой, а неведомых тебе чужаков. И сабля в руке становится едва ли не волшебным талисманом, и блеск ее стальной полосы радует глаз не меньше, чем созерцание обнаженной красотки.
Вот такое вот кровожадное животное человек. Да что там животное, оно просто охотится, стараясь не подставлять свою голову, или же состязается за право размножаться. Но тут уж чистый спорт, и только хомо сапиенс наполняет бойню возвышенным смыслом и радуется, глядя на орудие убийства, норовя при малейшей возможности пустить его в ход.
Я страшный человек? Конечно, страшный, поскольку все это понимаю, осознаю лучше прочих и все же действую, без малейшего зазрения совести выжигая огнем нечисть с родной земли. Я видел глаза дьячка, оставленного стеречь церковь до лучших времен, когда мои парни затаскивали на колокольню вязанку штуцеров. Когда б мог, он бы непременно изгнал из дома Божьего нехристей и басурман, однако мои «интербригадовцы» не понимали его причитания, да и не слишком обращали на них внимание. У них был приказ. Теперь возле резной балюстрады аккуратным рядком стояли заряженные винтовальные ружья, и верный Кашка стоял чуть поодаль, готовый после каждого выстрела принимать оружие из моих рук и заряжать его заново.
Егеря готовились к атаке на ряженых, еще вчера топавших по дороге к Смоленску в надежде отыскать там еду и тепло. Нынче им этого было предоставлено с лихвой. Впервые за последнюю неделю пленники наелись от пуза и упились от вольного, так что вряд ли смогли бы оказать достойное сопротивление, даже если бы ружья, стоявшие неподалеку от них, не были между собой связаны и у лжепартизан имелись к ним заряды. Как ни крути, спасения ждать им было неоткуда.
Впрочем, как и мне.
Мне вспомнился разговор с Дедом незадолго до моей отправки сюда.
– Возвращения нет и не будет, – глядя с холма на зубчатую кромку леса, освещенную закатным солнцем, сказал он. Дед всегда умел найти слова поддержки. Впрочем, в тот раз он даже не поглядел на меня, должно быть, в его устах это было самое прочувствованное и душевное прощание. И он не хотел, чтобы я видел, как ему трудно дается обычное его невозмутимое спокойствие. – Ты это понимаешь?
Я это понимал.
– Жаль, подмога не пришла, подкрепление не прислали, – процитировал я.
– Верно, – кивнул Дед. – И не пришлют. Сможешь выполнить задачу, единственной наградой тебе будет чувство выполненного долга. Потому что даже там никому не сможешь ничего объяснить и рассказать.
– А если Старцы все же ошибаются? – От моего вопроса несло крамолой, как от самогонного аппарата сивухой. Но я знал, что с Дедом, тем более в этот час, я могу говорить откровенно, как там: «Аве, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!»
– За тобой последнее слово. – Мой собеседник четко расставил все имевшиеся точки над ё. – Старцы, что могли, сделали, их расчеты, соображения, планы тебе известны. Можешь следовать им. Если нам когда-то придется встретиться в аду, с чистой совестью заявишь: «Я выполнил приказ наилучшим образом». Впрочем, кому я это рассказываю?
– Верно, – чуть заметно усмехнувшись, кивнул я.
– Можешь действовать в заданном направлении и выполнять поставленную задачу так, как сочтешь нужным. Последнее слово за тобой. Так что думай, когда открываешь рот.
Егеря наметом вылетели на единственную улицу села, лишь в последний момент заорав победное: «Vive l’Empereur!» Хорошо вошли, галопом, не давая расслабившемуся противнику схватиться за оружие. Те в ответ тоже начали кричать, и, как ни парадоксально, вовсе не «за матушку Россию и царя-батюшку». От такой незадачи егеря смешались, плотно сбившись на довольно узкой для нескольких десятков всадников улочке. Я скомандовал Кашке ударить в колокол и, прицелившись, всадил пулю в голову молоденького офицера, командовавшего егерями.
И вот тут началось светопреставление. В сгрудившихся конников из-за заборов полетели зажженные гранады, частой скороговоркой ударили ружья. Со злобным визгом из-за церковной изгороди грянула картечь. Зажатые между заборами всадники пытались было вломиться во дворы, но там их встречали штыки и вилы. К тому времени, когда гусары Чуева, обойдя Татиново, ударили в тыл, перекрывая егерям возможность отхода, отходить, по сути, уже было некому, отряд был истреблен до последнего человека.
Все до единого. Тем самым «единым» был знакомый уже мне капитан фузилеров. В самом начале боя его багром сдернули с седла и, оглушив, затащили в ближайшую калитку. Спустя час он стоял передо мной с перевязанной головой и хмуро глядел на накрытый для ужина стол.
– Я вас для чего посылал? – мои слова звучали недобро. – Я сохранил вам жизнь и отпустил вас с письмом к императору. Быть может, вы не знаете, но у вас все еще правит император Наполеон. Такой невысокий крепыш из артиллеристов. Вот ему, желательно в собственные руки, надо было передать от меня послание. Зачем вы привели сюда этих бедолаг? Я надеюсь, вы осознаете, что они погибли исключительно из-за вас? Из-за вашей злобной глупости.
Фузилер глядел на меня, едва смиряя клокотавшую в нем ярость.
– Вы можете убить меня, как убиваете всех остальных, – выпрямившись, заявил он.
– Вот же открыли Америку – конечно, могу! Но я назначил вас почтовым голубем – извольте выполнять. Вас опять доставят на большую Смоленскую дорогу и укажут направление движения. Я понимаю, что вы можете попробовать снова вернуться, приведя с собой очередных смертников. Но советую вам этого не делать – я уничтожу их так же, как истребил этих конных егерей. Это понятно?
Капитан поджал губы.
– Надеюсь, что понятно. А теперь присаживайтесь, дорога вам предстоит долгая, следует подкрепиться.

Корнет Муромский умер к утру, прямо на рассвете. Ушел с первым лучом. Всю ночь метался в жару, просил воды, стонал, а потом вдруг затих, и лицо его стало абсолютно спокойным, он будто задумался и даже чуть улыбался, должно быть, предчувствуя облегчение. Я едва сдержал непрошеные слезы. Вот же дела, я знал этого мальчишку без году неделя, но понимал, что он умер совершенно зазря, что такая рана в наше время хоть и закончилась бы скорее всего ампутацией руки, но все же как опасную для жизни ее бы вряд ли кто рассматривал. И вот это знание почему-то жгло в груди, не давало успокоиться. Как, спрашивается, как одновременно быть человеком этого времени и вместе с тем хранить себя того, настоящего?! Как не свихнуться, как сохранить адекватность? Да что там, как не выдать себя?
Мне вспомнилась не слишком давняя беседа с Дедом. Не слишком давняя, но все же произошедшая сотни лет тому вперед, или же несколько месяцев тому назад, поди разбери. Как раз после экзамена, после заслуженных поздравлений он вдруг остановился и спросил меня, глядя чуть растерянно:
– Кто такой Маешка?
– Маешка? – переспросил я. – Я должен его знать?
Лицо Деда приняло обычное насмешливое выражение.
– По-хорошему, да. Маешка – это прозвище Лермонтова.
– Какое мне дело до этого мальчишки? Он еще скачет по двору на деревянной лошадке.
– Тут ты прав. Однако подобные нюансы следует знать как «Отче наш». Лучше, чем «Отче наш». Ты хорошо заучил имена, фамилии, биографии офицерского состава лейб-гвардии Преображенского полка. Но это почти ничего. Князь Трубецкой должен знать все прозвища, недавние придворные скандалы. Знать, кто кого на дух не переносит, кто кому лучший друг, знать светских львиц и кошек полусвета. Иначе тебе каждый раз придется рассказывать, что во время схватки с неприятелем в голову угодило ядро и, уйдя рикошетом от лобовой брони, выбило оттуда куски памяти. А это всегда подозрительно, и, конечно же, от полка тебе лучше держаться подальше.
Да уж, совет, несомненно, полезный. И сейчас, когда Великая армия откатывается, теряя все то, что составляло ее прежнюю славу, пора «готовить сани летом». Тем более что вот-вот наступит роковой для французов ноябрь, который изворотливый корсиканец попытается выдать за ужасную русскую зиму. Генерал Мороз, на которого он попытается списать крах отступления, на деле лишь издали покажется на «поле боя». Я по дням учил метеообстановку на театре военных действий. Помнил, когда выпадет снег, когда ударит оттепель, когда метель сменится ясными днями – отличное подспорье для партизанской войны! Но еще всего лишь месяц, и мое лихое партизанство должно закончиться. И будь я четырежды князь и сто раз личный враг императора, придется гвардии подпоручику Трубецкому становиться в строй и командовать взводом храбрых преображенцев, водить их в штыки под барабан, шагать, куда пошлют, исполняя начальственный стратегический замысел. Левой-правой, левой-правой! Ать-два!
От этакого Трубецкого толку чуть. Даже если доживу до победы, то дай бог до гвардейского капитана дорасти. В отставку, в имении сидеть, жену холить и лелеять, детям истории о делах былых рассказывать – самое время. Но для той миссии, для которой я сюда прибыл, это не положение. А значит, необходимо позаботиться о том, чтобы использовать оставшийся месяц с максимальной пользой. Чтобы в те дни, когда Давыдов, Сеславин, Фигнер и все прочие герои лесной войны будут возвращены в родные полки, остаться на своем месте. Или же все-таки получить отставку, хотя кто-то в Главной квартире явно склонен мне ее не давать. Я поглядел на опечатанный сургучом пакет, наследство бедного лейтенанта Буланже. Если мой план удастся – это послание может стать пропуском в большую игру. А если нет… О том, что станется в этом случае, лучше даже не думать.

Я сам не заметил, как задремал, усталость накатывала тугой волной. Такой, что и не выгрести, сколько ни размахивай конечностями. Весь вечер отчего-то было зябко, впрочем, «отчего-то было» не слишком уместно. Температура воздуха держалась около нуля по Цельсию, и ветер то рвался невесть куда, то утихал, заглядевшись на ветви деревьев в последней багряно-желтой листве. Что бегать по лесу, что сидеть на колокольне – по такой погоде не слишком приятно. В тулупе жарко, а распахнуть его – пот на спине моментально превращается в холодную изморозь. Здесь, в тепле барской усадьбы, меня сморило в сон так скоро, что я и осознать не успел, что засыпаю. Разбудил меня управляющий, зашел, кашлянул над ухом, примерно как мортира рявкнула. Я было спросонья за пистолет схватился, да вовремя осознал, где я и что происходит.
– Да я уж и стучал, ваше благородие, и окликал – вы и ухом не ведете. Я уж беспокоиться стал, не случилось бы чего. Оно вон старый барин, царствие ему небесное, благодетелю моему, тоже этак присел, да больше и не встал.
– Ладно, брось страшилки рассказывать.
– Вы б, батюшка, шли в опочивальню, чего оно за столом, не раздевшись, не помолившись, спать? Там уже натоплено…
– Натоплено – это хорошо. Однако ж спать нынче не время. Ночные часы – пора что ни на есть партизанская.
Старый фельдфебель лишь вздохнул, с укором глядя на буйного постояльца. По его авторитетному мнению, негоже было князю рыскать по лесам, будто разбойнику. И хотя всю эту пришлую нечисть он на дух не переносил, но все же сражаться с ней надлежало правильным образом – в строю, под барабанный бой, с развернутыми знаменами.
– Может, тогда желаете чего, самоварчик там или еще что?
– Нет, благодарю.
Он повернулся уходить. Но я остановил его.
– Мы нынче пойдем отсюда, враг бежит к границе, нам от него негоже отставать. Как мне отблагодарить вас за помощь?
– А чего ж благодарить, вы врага бьете, ваше благородие, дело святое. Я, как могу, как молодым барином велено, имение берегу. Коли супостат бежит, то и слава богу.
Я покачал головой.
– Оно, конечно, так, но праздновать все же рано. А за труды и хлопоты твои награда должна быть. Стало быть, вот что: выпишу я тебе грамоту охранную, чтоб если кто сюда войдет, неважно, из французов или же из наших, знал, что сие владение под моей личной опекой. И ежели вдруг бесчинство какое учинят – найду и самолично покараю.
– Да разве ж вы можете вражинам приказывать?
– Нет, приказывать, конечно, не могу. Но они обо мне уже наслышаны, знают, что пугать без толку не стану – открою охоту, и тем, кого отловлю, будет время позавидовать мертвым.
Управляющий недоверчиво покачал головой, но лишь промолвил:
– Тут уж как пожелаете, ваше благородие. А вот ежели бы ружей да пороха с пулями – то за то б вам большое спасибо все мы вам сказали. Сами видели, с этим у нас не густо. А ежели что, там и сами отстоим, с божьей помощью.
– Будь по-твоему. То, что нынче у егерей взяли, оставлю тебе.
– Ну, это с избытком, – в голосе старого вояки звучало воодушевление, как будто я предложил ему не орудие убийства себе подобных, а мешок картошки в голодный год.
– Да, вот что еще, – остановил я поток его благодарностей. – Ты-то, небось, вольный?
– Ну, так знамо дело. Двадцать пять годков еще со славнейшим нашим русским Марсом, – он чуть замешкался, вспоминая малознакомое слово, – генералиссимусом Александром Васильевичем Суворовым верой и правдой… Я ж вот на этом самом заду, между прочим, вслед за ним с горки ехал. А горка там о-го-го какая была, не нашим чета. У меня солдатский Георгий, между прочим, за Чертов мост имеется.
– Ну, будет, будет, не о том речь. А воители, что в твоем гарнизоне?
– Те, ясное дело, крепостные.
– Негоже это, – покачал я головой. – Они ведь тоже верой и правдой, с оружием в руках.
– На то барина воля. Ежели, вернувшись, пожелает освободить – земной ему поклон. А коли нет – лишь бог ему судья.
– Ты вот что, – я притянул к себе лежащий в стороне лист бумаги и обмакнул перо в чернила, – назови-ка мне имена героев ваших. Как война закончится, если жив буду, выкуплю их с семьями…
Я не успел договорить, в комнату размашистым шагом вошел ротмистр Чуев. Лицо его было хмуро, и усы топорщились, что бывало всякий раз, когда он был сильно не в духе.
– Что-то произошло, Алексей Платонович?
Гусар поморщился и сдвинул брови.
– Произошло, Сергей Петрович. Застава только что вернулась.
– С фузилером что-то не так?
– Нет, с фузилером все нормально. К дороге его вывезли, пинка дали, так что дальше сам побрел. Другая беда.
– Да уж рассказывай, не тяни.
– Конные егеря, что в дозоре оставались, выдвинулись к мосту, дабы переправу удерживать. А там на них войсковой старшина Фролов со своими казачками и обрушился.
– Что ж, поделом. Выходит, не только с нонкомбатантами его люди воевать умеют.
– Так-то оно так, да только на этот раз вышло плохо. Покуда егерей было мало, получалось еще туда-сюда. Хотя те дрались как львы. Ну а как весь остальной полк подошел, тут казакам не поздоровилось. Кто смог, убег, однако же многие не смогли. Мои люди рассказывают, пленных много.
– Экая незадача. – Я покачал головой. – Стало быть, выручать надо собратьев по оружию.
– Выходит, что надо, – вздохнул ротмистр. – Хоть и слова о них доброго нынче сказать не могу, а все ж, как ни крути, собратья по оружию.
– А что ж казаки-то?
– Сам войсковой старшина, сказывают, убит. А уж что там дальше они придумают, одному богу известно.
– Ладно, напоследок глянем, что тут можно сделать. – Я кликнул Рольфа Ротбауэра, спящего в господской библиотеке на турецкой кушетке. – Вели седлать, выступаем.

Остатки полка конных егерей стояли лагерем близ почтовой станции. Хотя от полка оставалось лишь чуть больше дивизиона, места для расквартирования этакой уймы народу не хватало. Разобрав окрестные сараи на дрова, лихие кавалеристы, краса и гордость Великой армии, угрюмо жались к кострам, ужиная, чем бог послал. Сегодня, впрочем, как вчера и позавчера, Господь был явно жаден.
Я глядел в подзорную трубу на мечущиеся языки костров, заслоненные спинами продрогших кавалеристов. Возле здания почтовой станции, там, где еще совсем недавно располагался сеновал, хмуро взирая на французов, сидели казаки. Руки их были связаны за спиной, но, судя по тому, на какой дистанции от них разгуливал часовой, будь он поближе, его бы просто загрызли без лишних слов.
– Ты говорил, их около пятидесяти, а я тут вижу не больше двадцати.
– Да кто ж знает, – пожал плечами Чуев. – Может, иные ранены были, так их перебили, а может, в иное место увели, почем знать?
– Да уж, положение не простое. – Я повернулся к Ротбауэру: – А ну-ка, Маркетти ко мне.
Гастоне Маркетти, в недавнем прошлом солдат корпуса Богарне, горячий и резвый, как большинство его соотечественников, приблизился, едва отзвучали слова команды.
– Я здесь, мой принц.
– Нужна повозка с провизией.
– Опять пушка?
– Нет, на этот раз только провизия. Твой мундир цел?
– Так точно, как и приказано.
– Вот и отлично. Переодевайся и доставь сюда мундир лейтенанта Буланже.
Маркетти окинул меня оценивающим взглядом.
– Осмелюсь сказать, мой принц, он на вас тесноват.
– Согласен. Но другого сейчас нет. Главное, тебе в нужный момент узнать меня.
– Как прикажете, мой принц.
Я повернулся к ротмистру:
– А теперь вы, Алексей Платонович…
Выслушав мой план, ротмистр нахмурился и покачал головой:
– А ежели сорвется? Ведь, как ни крути, чистейшей воды авантюра.
– Вынужден с вами согласиться, – кивнул я. – Ежели сорвется, то у вас хлопот прибавится, как меня доставать. Да только я верю, что не сорвется.
– Верю, – буркнул Чуев. – На одной вере далеко не уедешь.
– Так я далеко и не собираюсь. Но ведь и без веры никак. Но уж и вы не оплошайте.

Хлопки выстрелов разорвали предрассветную тишину. Частая скороговорка мушкетов заставила конных егерей вскочить и схватиться за оружие. По дороге, сопровождаемые улюлюкающей бандой «картинных разбойников», мчались трое всадников в светло-зеленой форме итальянского корпуса. Кавалерийский горн на почтовой станции протрубил тревогу, и егеря с образцовой скоростью заняли место в седлах. Увидев, что жертва вот-вот может превратиться в охотника, бородачи в армяках развернулись и бросились в лес, не без основания полагая, что без особой нужды их там преследовать не станут.
Я влетел на разгоряченном коне в огороженное рогатками пространство импровизированного военного лагеря и осадил скакуна около радостно аплодирующих караульных.
– Лейтенант Буланже, адъютант его высочества принца Богарне. К командиру.
Сержант, командовавший часовыми у въезда, кивнул одному из подчиненных:
– Доложи полковнику Карбону.
Я устало вытер пот со лба, мысленно благодаря Деда, заставлявшего как «Отче наш» заучивать личные данные генералов и офицеров французской армии. «Луи Карбон де Кастель-Жалю, – всплыло в моей памяти. – Представитель древнего, но захудалого баронского рода, гасконец. В 89-м вступил в национальную гвардию, в 93-м чуть было не пошел на гильотину как аристократ и заговорщик. Правда, ничего этого за ним не водилось, ибо, кроме титула, его предки уже лет двести не имели ничего за душой. И все, чем мог гордиться их наследник, – вереница отменных храбрецов, воевавших со всеми, кого очередное его величество именовал врагом. Но революционный суд подобные мелочи не интересовали. И все же удача, как известно, не равнодушна к гасконцам, и молодому офицеру удалось выжить и отправиться в итальянский поход вместе с первым консулом. И с той поры он день за днем рьяно доказывал, что удача не зря сделала такой выбор».
Луи Карбон сидел, прижавшись спиной к русской печи, и мучительно пытался не спать.
– Лейтенант Буланже, – представился я, – адъютант его высочества!
– Лейтенант, что ж ты так кричишь? Люди устали, отдыхают. – По лицу командира конно-егерского полка было видно, что отдыхал он давно и, вот как сейчас, урывками.
– Прошу извинить, господин полковник.
– С чем пожаловали?
– Его высочество приказал доставить к нему пленных, которых вы намедни взяли в схватке у моста.
– Доставить? – Полковник с сомнением поглядел на меня. – Сколько с вами людей?
– Двое. Еще двое были с сержантом Маркетти. Он был направлен к вам с продовольствием. Мы шли вместе, но у меня расковалась лошадь, пришлось искать кузню…
Карбон нахмурился.
– Лошадь расковалась. Вы давно служите, лейтенант?
– Чуть больше года, но в строю недавно.
– Оно и видно. На ваше, черт возьми, наше счастье, сержант Маркетти добрался без происшествий. – Он кивнул ординарцу, стоящему в дверях: – Позови-ка этого удальца. Надеюсь, лейтенант, утреннее приключение вас научило уму-разуму. Но если нет, то вынужден сообщить, что преступным легкомыслием вы чуть было не погубили себя и своих людей!
Я тяжело вздохнул и потупился, невольно радуясь повороту разговора: того, кого ругают за глупость и неловкость, редко воспринимают всерьез.
– Ладно, – махнул рукой полковник, – я вам дам десять всадников. Надеюсь, после той взбучки, которую мы устроили этим чертовым казакам, они не рискнут сунуться на какой-никакой отряд.
– Полагаю, вы правы, месье, тем более что принц уже совсем близко.
Луи Карбон примирительно кивнул.
– Сам-то родом откуда?
– Из Понтуаза, – соврал я. – Это недалеко от Парижа.
– Да, знаю, доводилось бывать.
– Вот как раз рядом с монастырем кармелиток мой дом.
Полковник кивнул, вспоминая, должно быть, окрестности монастыря. Но ясно было одно – лед был сломлен. В этот момент в комнату, браво щелкнув каблуками, вошел Маркетти.
– Разрешите обратиться к господину лейтенанту? – поедая глазами полковника, рявкнул сержант. Тот кивнул. – Ваше приказание выполнено: продовольствие доставлено, потерь нет.
– Собирайтесь в обратный путь, Маркетти. Забираем пленных. Раненых, если таковые есть, – на телегу, остальных привяжите за руки к борту.
– Слушаюсь, господин лейтенант! Разрешите идти?
Я поглядел на старшего по званию.
– Выполняйте! – скомандовал тот. – Да, кстати, приказ-то у вас есть? – вспомнил полковник.
– Его высочество сказал, что по столь незначительному поводу ему недосуг писать отдельные приказы. Если он станет по каждой мелочи пачкать бумагу чернилами, то ни на что другое у него не останется времени.
– Это верно, – усмехнулся барон.
– …Но если, как он сказал, у вас появятся сомнения, он просил напомнить, как вы несли караул в день его провозглашения вице-королем Италии.
– Надо же, – улыбнулся в усы старый вояка, – не забыл. Ладно, чего уж там, лейтенант, забирайте казаков, людей я вам дам. А все же голову берегите, если хотите вернуться в свой дом около монастыря кармелиток. Здесь с нею распрощаться – как чихнуть. Покуда суд да дело, немного передохните. Устали, поди, с дороги.

Обратный путь был недолг, всего-то версты полторы, не более. За это время Феличиано Бьяджи, сидевший на возу рядом с Маркетти, успел незаметно развязать веревки, удерживающие пленников у бортов повозки. А заодно и приподнять сено, демонстрируя спрятанные под ним заряженные пистоли. Когда с этим было покончено, я развернул коня и без лишних слов выстрелил в грудь ближайшего егеря. Не ожидавшие подвоха, те не успели даже толком схватиться за оружие. Не успел еще рассеяться пороховой дым от первого выстрела, как все французы лежали на земле.
– Одного следовало оставить, – покачал я головой, глядя на следы побоища. – Ладно, коли так, то уж так. Скоро здесь пройдет генерал Богарне, оставлю ему визитный билет. А теперь, – я обвел взглядом казаков, обшаривающих трупы и седельные сумки вражеских кавалеристов, – в седла – и уходим.
– Так мы того, сами по себе.
Я бросил взгляд на говорившего. Двух мнений быть не могло, передо мной стоял Деришапка, физиономия его была, как и прежде, довольно угрюма, и хотя глаза смотрели с вызовом, во всем облике чувствовалась какая-то опасность.
– На данный момент вы находитесь в моем отряде, действовать будете так, как я вам скажу.
– Так де ж тот отряд? – оскалился Деришапка. – Нас-то всяко поболе будет.
Я покачал головой и свистнул в два пальца. Из леса без спешки начали выезжать гусары Чуева.
– Ишь ты! – Сотник помрачнел. – Запасливый. Ладно. – Он бросил на телегу пистолет и раздобытую у кого-то из егерей саблю. – Твоя взяла. Рубай казачью голову.
– Господин сотник, – я нахмурился, с трудом сдерживая желание если не рубануть по бычьей шее освобожденного пленника, то хотя бы свернуть ему скулу набок, – вы, должно быть, полагаете, что я тут намерен учинить самосуд? Лишить вас жизни?
– Да кто ж о князе Трубецком-то не слыхал? Проще у голодного волка кость отобрать, чем с вами о милосердии рядиться.
– Это правда, и я вам ничего не спущу. Однако же до конца войны и ваша, и моя жизни нужны Отечеству. Так что сражайтесь достойно и, быть может, умрете со славой. А теперь извольте прекратить молоть чушь и следуйте за мной.

Трехчасовая безостановочная скачка – хорошее средство отбить желание возможного преследователя пытаться настичь ускользающую добычу. Тем более когда леса наводнены всякого рода недругами, будь то казаки, регулярные партизанские отряды или же вот такие сбившиеся в шайки крестьяне, ищущие, как бы половчее супостату кровь пустить да самому целым остаться. И лес для того – место наилучшее. Однако при всем при этом о безопасности следует заботиться так, будто противник свеж и полон сил и марш по неприютному стылому лесу для него все равно что прогулка по Булонскому парку. Мало ли кто попадется, закусит какой-нибудь вояка удила, ухватится за след и, стоит расслабиться, обрушится как снег на голову.
Я повернулся к ротмистру:
– А что, Алексей Платонович, засаду позади нас выставили?
– Обижаете, Сергей Петрович, понятное дело, выставили. В случае, если кто увяжется, приказал шуметь погромче и, шумнув, отходить. Да только чтоб не за нами, а стороной, чтоб противник спокойно идти не мог, поопасался удара во фланг и тыл.
– Это правильно, – кивнул я, невольно радуясь преображению лихого рубаки в квалифицированного партизанского вожака. – А что обоз?
– Отправил уже. Как от моста Афанасий вернулся, так его с людьми к новому месту расквартирования и отправил. И управляющему в Татиново все, как было договорено, оставил – и ружей, и пороха, и пуль вдосталь.
– Правильно, правильно, – вновь кивнул я, с удивлением ощущая, как тяжелеют веки и глаза закрываются сами собой.
– Эй, эй! Сергей Петрович! – вдруг переполошился Чуев. – Да ты, никак, с коня валишься!
– Я? Нет. – Мне показалось, что голос звучит сквозь мешок с шерстью.
– Да как же ж нет?! – встревожился ротмистр. – Когда вон тебя болтает, точно куль с мукой!
– Так, почитай, две ночи без сна, вот и сморило.
– Ну-ка, ну-ка. – Чуев приложил ладонь к моему лбу. – Э-э-э, братец, да у тебя жар.
– Вот еще! – начал было я, но будто тугая пружина, дотоле сжимаемая единственно силой воли, вдруг распрямилась. Я почувствовал внезапную слабость во всем теле. Попытался было отмахнуться, ерунда, мол, но лишь опустился, чуть не упал, в последний момент хватаясь за конскую шею.
В себя я пришел, уже лежа в постели. Балдахин над кроватью, обшитый кружевами и массивными кистями, наводил на мысль, что я в какой-то усадьбе. Уж точно в крестьянской избе этакие галантерейные красоты никто бы разводить не стал.
– Очнулся? – раздался рядом с моим ложем звонкий голос Акакия Колотяги, или попросту Кашки, добровольно взявшего на себя обязанности сиделки. – Ваше сиятельство, вы лежите, лежите! Ваше дело сейчас тюфяки продавливать.
– Долго я так… продавливаю?
– Да всего ничего. Почитай, к полудню вас сюда привезли, а теперь вот едва вечерня закончилась. Но мы тут с господином Ротбауэром схлестнулись маленько. Он кричит, мол, надо кровь пустить, чтоб вся дурная напрочь вышла. А я ему: да ни в жисть, что ж это за лечение такое, из живого человека кровь лить! Не для того ее Господь в жилах запечатал, чтоб этак понапрасну ее проливать! – Он поднес мне глиняную чашу, над которой еще поднимался легкий пар. – Нате, испейте, тут немного. Это отвар мать-и-мачехи, очень от такой хвори помогает. Меня бабка Матрена учила, а она на всю округу первейшей знахаркой слыла. Я вам перед сном еще заварю, а покуда будете чай из шиповника пить. Он и грудь успокаивает, и сил добавляет. И вообще теплое питье вам сейчас – первое дело. Тут из деревни еще обещали меда доставить, так с медом такой чай вообще на ноги вас поставит, и недели, почитай, не пройдет.
– Это долго, – пробормотал я.
– Ну так все в руке Господней, – покачал головой Кашка. – Ежели Всевышний решит, то и единым махом вас на ноги поставит. Вон, Спаситель, как отец Прокофий рассказывал, Лазаря и вовсе с того света вернул. Так что молитесь исправно, уж он-то наверняка поможет.
При слове «исправно» мой верный соратник кинул взгляд, полный внутреннего укора. И то сказать, мои прохладные взаимоотношения с церковью и священнослужителями были для него чем-то диковинным, необъяснимым и очень настораживающим. Когда б не был он так привязан ко мне, то, пожалуй, ушел куда глаза глядят после схватки в Татиново, где я расположил свой наблюдательный пункт и огневую точку на колокольне. Нынешнюю мою хворь про себя он, должно быть, воспринимал как закономерную расплату.
Хотя, думаю, все было куда проще и прозаичней: распахнутый тулуп, пронзительный ветер, холодный пот на спине – и на тебе «небоевые потери». Чертовски тоскливо этак лежать, давясь от кашля, не в силах толком продышаться, зная, что при наличии антибиотиков я мог бы за пару-тройку дней встать на ноги. Но здесь и сейчас ничего подобного не имелось.
– Я, конечно, чем смогу помогу, – между тем продолжал отрок. – Вот если еще свиной жир смешать с медом да все это в чашку кипяченого молока залить, а когда остынет, выколотить туда сырое яйцо, то да, тоже изрядное снадобье получится. Пойду его приготовлю. Только насчет яиц узнаю.
Кашка направился к выходу. Затем у самой двери остановился, почесал лоб, будто что-то вспоминая и не зная, говорить мне или же подождать выздоровления.
– Ну, что там стряслось? – спросил я, глядя на юнца.
– Да ничего, ваше сиятельство, так, голова почесалась.
– Эй, Акакий, с детства врать не умеешь – с годами не берись. Рассказывай все как есть.
– Барышня Александра записку вам тут оставила, – вздохнул малец.
– Барышня Александра? – переспросил я, будто не расслышав громких четких слов моего вестового. – Откуда бы ей здесь взяться?
– Так ясное дело, откуда: мы нынче в том самом поместье стоим, где вы Черного Маркиза порешили.
– Его свои порешили, – уточнил я.
– А все едино, без вас бы дело не срослось. А как с Татиново уходили, так Рольф сказал, что далеко везти нельзя, дабы не растрясти, чтоб лихорадка еще пуще не разыгралась. Вот и положили тут остановиться.
Я заметно поморщился, вспоминая тела хозяев и дворни, выложенные рядком близ крыльца.
– Так где записка-то?
– У меня, ваше сиятельство. Только я уж не знаю, сразу вам ее отдавать или чуток погодя, когда вы в полную силу войдете.
– Давай сюда, решала! – Я постарался усмехнуться, но почувствовал, что слабость распространяется не только на руки и ноги, но даже и на лицо.
Кашка вздохнул и достал из-за пазухи свернутый лист бумаги.
– Только ежели вам плохо станет…
– Ты что же, читал?
– Помилосердствуйте, мне столько букв вовек, поди, не одолеть. А они там еще стоят вкривь да вкось.
– Вот же ж стервец! – Я задохнулся от возмущения, понимая, что, может, Кашка и не читал адресованное мне послание, но уж точно глаза туда запускал. – А ну-ка, – я постарался повысить голос, но тот прозвучал сипло и, как мне показалось, очень тихо, – ступай отсюда!
Кашка передал мне сложенный лист и бросился к выходу. Остановился он уже в дверях.
– Так я, стало быть, чаю с медом принесу, ваше сиятельство?
– Давай, неси.
Я развернул лист бумаги. Буквы и впрямь скакали из стороны в сторону, налезали друг на друга, образуя пробелы, в которые несложно было вписать пару недлинных слов. Лишь понизу литеры имели ровный и довольно четкий строй. «Под линейку писала», – догадался я, глядя на маленькие чернильные пятнышки, там перо утыкалось в деревянный край.
«Сергей, – гласило письмо, – не знаю, получишь ли ты мое послание, верю, что да. Надеюсь, что ты пришлешь кого-нибудь уточнить, благополучно ли мы отбыли из этого поместья. Говорю сразу – благополучно. Однако уж извини, у твоей родственницы, будь она хоть самая добрейшая из всех добрых женщин, мне делать нечего. Не хочу ставить ни тебя, ни себя в двусмысленное положение. Искренне сожалею, что Господь и милосердная Пресвятая Дева Мария не дали нам встретиться в иное, более спокойное время. Полагаю, это стало бы счастьем и для меня, и для тебя. Но у Господа свои резоны, ему нет дела до того, нравятся нам они или нет. Прощай, не ищи меня! Спасибо за заботу и самоотверженность. Я не достойна их, как ни больно мне об этом говорить. Это и мой крест, не только твой. Письмо оставляю тут, в столе в кабинете. Там же и деньги, за исключением малой доли, взятой на дорожные нужды. Будь счастлив, живи и постарайся забыть! Александра».
Я сложил записку и устало закрыл глаза. Мир шел кругами, и слабость разливалась по всему телу, вдавливая чудом сохранившуюся перину. Я не знаю, сколько прошло времени до того момента, когда снова послышался скрип двери.
– Ваше сиятельство, вы не спите ли? – послышался настороженный голос Кашки.
– Не спители и не спятили.
– Это хорошо. Я вам тут чаю с медом принес, от него вам скоро полегчает. Там, глядишь, и с генералом сможете говорить.
– С каким еще генералом? – Я приоткрыл глаза.
– Ну, таким, не старым еще. Фамилия у него нерусская и по батюшке величают чудно – Христофорыч.
– Что, что? – переспросил я. – Александр Христофорович Бенкендорф?
– Вот-вот, так и есть.
– Откуда бы ему здесь взяться? Я вроде не брежу.
– Откуда взяться – то мне не ведомо. Уж час, поди, с малым войском примчался, нынче в кабинете ждет, когда в себя придете. Так что, кликать его или как?

Глава 4

Генерал-майор Бенкендорф вошел в комнату быстрым размашистым шагом, каким всегда ходил, будь то императорский дворец или же поле боя. Эта поступь, твердый взгляд остзейских голубых с серой поволокой глаз выдавали в нем человека храброго и решительного, отважного без лихого гусарского ухарства, но в то же время совершенно непреклонного, когда речь шла об исполнении единожды принятого решения. И совершенно не важно, было ли оно принято им сейчас или же год назад, – железная воля Бенкендорфа не знала срока давности.
– Лежите, лежите, подпоручик, не вставайте, – Александр Христофорович сделал останавливающий жест ладонью.
Я, пользуясь его любезностью, откинулся на подушки. В голове еще мутилось, и слабость наполняла тело противной тяжестью.
– Здравия желаю, ваше превосходительство!
– И вам здоровья, голубчик! – не по уставу ответил генерал. – Давайте-ка, Сергей Петрович, нынче попросту, без чинов. Я к вам сюда, прямо скажу, по случаю наведался. Передовой отряд Летучего корпуса, состоящий под моим началом, с вашей засадой столкнулся, хорошо еще быстро друг друга опознали.
– Что ж, рад встрече, – выдохнул я.
– Это славно, весьма славно, – быстро кивнул Бенкендорф и, сложив пальцы в замок, громко хрустнул ими. – А я вот ехал сюда и все думал, что ж делать-то? Награждать вас или же арестовать?
– За что ж меня арестовывать-то? Моя война с императором французов в полном разгаре. Труса я не праздную, всякому известно, что сия война Наполеону немалого стоит.
– Именно так, друг мой, именно так. Я б даже сказал, дорого обходится. – Генерал сделал паузу, глядя на меня, будто спрашивая, хорошо ли я понял его прозрачный намек. – О похождениях ваших я наслышан. Да и кто в Главной квартире нынче о них не слыхал? И ведь что показательно: чем больше ожидается куш, тем ваши подвиги славнее. Поведайте-ка мне, сколько вы французов положили, чтобы до обоза с московскими трофеями добраться?
– В общей сумме около сотни.
– Иной бы закричал «браво!», славу вам пел, награды жаловал, а мне вот другое глаза колет: суть вашей пресловутой войны, как я погляжу, не истребление супостата, не защита родной земли, а форменный разбой на большой дороге. А смертоубийство французов так, для проформы, чтобы в мирные дни было на что кивать, мол, живота не щадил, верой и правдой… Слава у вас мрачная, это да, не поспоришь, а толку, вон, скажем, у того же Дениса Васильевича Давыдова, подполковника ахтырских гусар, никак не меньше. А то и больше. Хотя, не в пример вам, за прибытком он не охотится, но Отечеству служит доблестно. Так-то, Сергей Петрович. И ведь нынешнее дело не первое. А вы еще спрашиваете, за что вас арестовывать.
– Смею доложить, ваше превосходительство, что изымаемые у французов деньги я стараюсь использовать только лишь для войны с Бонапартом. И сам он, будучи в военном деле человеком, прямо скажем, небесталанным, не так давно заявлял: «Для войны нужны три вещи – деньги, деньги и еще раз деньги». Так что, с одной стороны, я лишаю его средств, а с другой – обретаю их для войны с ним же. Двойная выгода. К началу декабря французской армии уже на русской земле не останется, а захваченные мной средства вовсю будут сражаться против Наполеона. Стало быть, я превращаю врага в союзника!
– Звучит изящно, – улыбнулся будущий шеф корпуса жандармов, впрочем, еще и близко не подозревающий о предстоящей участи. – И предсказание ваше, как говорится, – богу в уши. Однако же, как мы помним, невзирая на страстное ваше желание, вы все еще офицер российской армии, а не благородный мститель вроде аглицкого Робин Гуда. И, как офицер, пусть даже сражающийся довольно сомнительными, если не сказать, предосудительными средствами малой войны, должны придерживаться канонов воинских.
– Помилосердствуйте, ваше превосходительство, в чем же я нарушаю их? – Я закашлялся и потянулся за принесенным Кашкой настоем шиповника. – Вы позволите?
Бенкендорф молча кивнул. На губах его по-прежнему держалась улыбка, однако теперь она выглядела довольно зловеще. Наконец он нарушил затянувшееся молчание.
– Вы, Сергей Петрович, человек, несомненно, умный и деятельный. А вашему провидческому дару я поражаюсь и по сию пору. Резоны же, указанные вами в меморандуме о единой тактике войны большой и малой, для меня воистину образец стратегического мышления. Даже удивительно, что исходит сей текст не от умудренного сражениями военачальника, не от седовласого генерала, а от совсем молодого подпоручика.
Я смотрел на Бенкендорфа. Если одурманенная жаром память меня не подводила, то ему сейчас было что-то около тридцати лет – солидный возраст по меркам начала XIX века и почти детский, если верить психологам той эпохи, которую мозг все больше и больше отказывался признавать своей. Была в его словах и поступках какая-то неподдельная прямая искренность, причем вне зависимости от того, был ли он искренне рад или же искренне коварен. Но сейчас в его взгляде было нечто испытующее, будто тигр смотрел на котенка и обдумывал, считать это родственником или легкой закуской.
– Хочу я вам, как умному человеку, случай рассказать, недавно со мной приключившийся, – будто пропуская мимо ушей мои слова, продолжил Александр Христофорович. – Вы, должно быть, слышали, когда супостат бежал из Москвы, первыми в город вступили полки моего Летучего корпуса. И по этой самой причине государь поставил меня исполнять обязанности коменданта первопрестольной. Должность и в мирное время непростая, если исполнять ее с надлежащим рвением. А в сожженном-то городе, полном разбойного люда, разоренном и загаженном превыше всякого предела, так и вовсе не должность, а кара небесная. Ну обо всех приключениях той поры, даст бог, мы еще в иной раз поговорим, а тут, пожалуй, даже хотел бы у вас совета попросить.
– К услугам вашего превосходительства.
Бенкендорф кивнул, подошел к окну и заговорил, отчего-то глядя во двор:
– Стоял тогда в Москве генерал Иловайский, может, слышали о нем, отменной лихости казачий начальник. И вот докладывают мне, что сей генерал рассылает свои отряды якобы для партизанских нужд, на деле же охотится за скарбом, французами из столицы похищенным. Оно, знаете, когда в Москве голодно стало, французы по окрестностям шныряли и на провиант награбленное обменивали. Вот и получалось: где крест напрестольный, где серебряное кадило, где потир или же оклад с иконы, ну и так всякие безделушки: табакерки, подсвечники… много всякого по окрестным избам скопилось. Вот это все казаки Иловайского подчищали. Кстати, войсковой старшина Фролов, с которым вы намедни рядились, кто тут кому голова, у Иловайского был среди ближних людей. Это уж потом, когда под Москвой грабить стало нечего, партизаны сии дальше пошли, однако же без всякой охоты.
Ну да это дело иное. Как сообщили мне о том разбое, прихожу я к Иловайскому и вижу картину: восседает сей генерал на чем-то вроде трона, а перед ним две кучи церковного имущества. В одной вещи поплоше, в другой – самые отменные. Ему все новые подносят, а он уж решает, куда что класть.
Я, стало быть, его спрашиваю:
– Помилосердствуйте, все равно ж все надлежит синоду вернуть. Для чего ж вы эдак перебираете?
Он мне в ответ:
– Э, приятель, нет! Дудки! Синоду-то синоду, ясное дело, верну, на себя ж я оклад иконы не напялю, однако извольте понять, есть у нас на Дону свой храм, вот по обету я туда это все и отправлю.
Я возмутился:
– Но как же так?!
А он только усы крутит.
– Чего, – говорит, – вы, Александр Христофорович, душу себе рвете? Чай не в мечеть барахлишко отдаю, в православный собор.
Вокруг, стало быть, казаки толпой, ухмылки в кулак прячут, а со мной лишь несколько ординарцев.
– И что же вы сделали? – Я даже приподнялся на локте, желая услышать продолжение истории.
Бенкендорф повернулся ко мне, глядя все так же испытующе.
– Так вот у вас как раз хотел спросить, как мне надлежало поступить. Заодно и уточнить, чем случай генерала Иловайского отличается от художеств подпоручика Трубецкого? Отчего ж вы молчите?
Я и впрямь молчал. Как было объяснить верному и ревностному слуге Отечества, для чего мне нужны изъятые отовсюду, откуда только можно, средства? Для него сейчас я был пусть и весьма интересный, но все же разбойник с большой дороги. На счастье, благородный разбойник, сражающийся с общим для всего российского народа врагом. Но цепкая память Александра Христофоровича Бенкендорфа не позволяла надеяться, что в годы мира он позабудет о моих нынешних «проделках». Как было объяснить ему, не рассказывая о великой миссии, о том грандиозном плане переустройства России, да, по сути, и всего мира, который был разработан Старцами. Плане, в котором ему самому отводилась далеко не последняя роль.
– Это хорошо, что молчите, стало быть, понимаете, к чему я веду. Начали бы сыпать поговорками вроде «Кому война, кому – мать родна» или там «Война сама себя кормит», распорядился бы вас прямо из постели под арест взять. На окно даже не смотрите, моих людей там всяко поболе, чем ваших, – в голосе Бенкендорфа уже не слышалась недавняя приветливость. – Стало быть, поступим мы так, – без излишних обиняков скомандовал он, – обоз, что вы у французов изъяли, будет передан в казну. Быть может, вас удивит, Сергей Петрович, но, однако же, не один вы с Бонапартом воюете. И России для сей войны деньги нужны уж точно не меньше вашего. Разрешаю, как у вас это было заведено, раздать людям наградные и серебряных монет взять на выкуп, скажем, по десять рубликов на нос. Согласитесь, немалая сумма. Вам же дозволяю под расписку, которую вы мне здесь дадите, получить из трофеев сумму, причитающуюся в качестве жалованья подпоручика гвардии с начала войны и по сей день. Вы ведь, я так понимаю, его по лесам не получали.
– Да вот как-то не сложилось.
– Значит, все будет справедливо, мои люди обоз сопроводят в Москву, а заодно и казаков во главе с сотником Деришапкой. С ними у меня отдельный разговор будет. Ну а пока выздоравливайте. – Генерал Бенкендорф направился к двери.
– Постойте, ваше превосходительство, так а чем же закончилась история с генералом Иловайским?
– Кто сказал, что она закончена? – Бенкендорф повернулся, во взгляде его было что-то очень жесткое, холодное, как сталь пресловутой косы, вечно занесенной над головами смертных. – Но это иное дело. Не ваше. А ваше покуда – выздоравливать. Так что лечитесь, Сергей Петрович, и будьте здоровы.
Генерал все той же скорой поступью скрылся за дверью, и шаги его гулко раздавались в пустом коридоре. Я вновь откинулся на подушку, закрыв глаза. Что и говорить, этакого удара под дых я никак не ожидал, и в моих планах золото из обоза корпуса Груши занимало немалое место. Однако же, имея дело с Бенкендорфом, можно было не сомневаться, слова об аресте вовсе не были фигурой речи. А значит, с этим трофеем следовало проститься в обмен на убогое жалованье младшего офицера за четыре месяца и наградные деньги для отряда. Дурацкая история, впредь надо будет тщательно отрабатывать не только отъем материальных ценностей у врага, но и способы его транспортировки в надежное место. Как ни крути, таскаться с полными возами сокровищ – идея не из лучших. Прямо сказать – идиотизм крайней степени. Но ведь и в банк все это золото не привезешь, нате, мол, положите на счет. Этакая банковская контора в моем деле очень бы не помешала, да где ж ее тут взять-то? Так что придется самозваному графу Монте-Кристо хорошенько подумать, куда спрятать награбленные честным трудом богатства. Что ж, может, оно и к добру. Пусть Бенкендорф полагает, что дал мне хороший урок.
В комнату, тихо постучав, вошел Кашка.
– Я тут вам еще настой принес. – Он указал взглядом на глиняную чашку на серебряном подносе. – Испейте, оно в груди полегчает.
– Давай, – вздохнул я. – Мне нужно как можно быстрее подниматься на ноги. Убежит француз, ну где я его потом догонять буду?
Верный мальчишка поставил лечебное зелье возле кровати на резной столик.
– А мне генерал часы подарил, – похвастался он, доставая из патронной сумки вызолоченный брегет. – Настоящие, тикают.
– Ишь ты! – улыбнулся я.
– Ага, – закивал Акакий. – Назвал меня каким-то Санчапанцой и строго-настрого велел беречь… – Юнец запнулся, стараясь в точности припомнить слова Бенкендорфа. – Я, признаюсь, не понял что, но с Доном связано.
– Вот ты и бережешь, – едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться этакому обороту, проговорил я.
– Да ну! – неподдельно обрадовался юнец. – А кто такой этот Санчапанца? Это хоть не обидное что?
– Не обидное, не обидное, – заверил я. – Вот обучу грамоте, узнаешь.

Штора на окне была приоткрыта. Господская спальня и кабинет не пострадали от нашествия мародеров. Кабинет, совмещенный с библиотекой, облюбовал в качестве ставки Черный Маркиз, спальня же предназначалась его жертве, вернее, для расправы над жертвой. Не успей я тогда… Я вспомнил отрешенное лицо Александры в тот вечер. Ее радость. Невольную радость при моем появлении. И теперь вот это письмо… Ломающее надежды, превращающее в ничто мелькнувший было лучик надежды. Великая, непозволительная роскошь мечтать о счастье. Прочь из головы мысли о всем том, что не касается спасения Отечества! Прочь! Старцы глядят на меня из темноты грядущего. Смотрят жуткой стаей филинов и ждут подвига. Для него все эти годы учили и готовили. Для великого деяния, будь оно неладно, а уж никак не для причитаний о какой-то там польской гордячке!
Слава богу, я все же успел. Сейчас я глядел в узкий промежуток между тяжелых атласных штор, украшенных золотыми кистями и ламбрекенами в духе матушки-государыни Екатерины Великой, пытаясь сообразить, который час. За окном валил снег, он падал густыми хлопьями, так что не понять было, еще рассветает или же уже вечереет. Я ухватился за точеный столбик кровати и приподнялся, желая подойти к окну.
– Проснулись, ваше сиятельство? – послышался рядом обрадованный голос Кашки. – Желаете чаю с шиповником испить?
– Сегодня двадцать третье октября? – не отвечая на его вопрос, спросил я.
– Именно так, ваше сиятельство. Уже третий день вы этак, то в беспамятстве, то в жару. Как генерал уехал, вы совсем плохи были, я уж Богу молился, чуть лоб себе не разбил, только бы вы не померли. Все бредили, Александру звали. И еще какого-то деда. О какой-то подмоге твердили. Мол, жаль, что она не пришла. Этой ночью думал – все, не подниметесь уже. Видать, Господь услышал мои молитвы.
«Да, помереть сейчас было бы совсем некстати», – подумал я, представляя себе вытянувшиеся рожи Старцев, узнавших, что их доблестный засланец склеил княжеские ласты в безвестном поместье неподалеку от старой Смоленской дороги.
– Подай-ка мне одеваться.
– Слушаюсь, барин. Желаете шлафрок?
– Какой, к дьяволу, шлафрок?! – возмутился я. – Как ты себе представляешь, в шлафроке да на коне скакать?!
– Да куда ж вам на коня? – запричитал Кашка. – Вам еще дня три лежать, не вставая. А потом этак недельку потихонечку да полегонечку.
– Акакий Петрович, лекарь ты мой разлюбезный, нет у меня этакой уймы дней, чтобы на перинах вылеживаться. Врага бить надо!
– Да вы ж его уже столько побили, что иному полку за всю войну не довелось! Вам и генерал вон приказывал лечиться, а вы – чуть на ноги встали да опять в седло. Спасай вас бог, нельзя так! Без вас покуда управятся. Вон от Чуева вестовой поутру сюда прибыл, говорит, под Вязьмой нынче знатное дело происходит. Может, и вовсе там разобьют супостата, на том война и закончится. А вам бы себя поберечь!
– Не причитай, Кашка, – отмахнулся я. – Не получится ныне Бонапарта разбить.
В голове моей тут же всплыли не ведомые еще пока никому события битвы при Вязьме. Еще вчера генерал Милорадович решил уничтожить арьергард маршала Даву, однако за ночь ситуация изменилась, и русскому Ахиллу теперь придется иметь дело не только с крепким, будто утес, Даву, но и с корпусами Понятовского и Нея, которые и сами по себе были не подарок. Реши тогда Кутузов активно поддержать храбрейшего из своих генералов, вполне может быть, сражение под Вязьмой стало бы и впрямь катастрофой для французов. Но фельдмаршал находился в двадцати семи верстах от места боя и, как обычно, не поспешал, верный принципу – без того все развалится.
Однако и без подмоги войска Милорадовича творили чудеса героизма, и к шести часам вечера город был очищен от французов, а все три прославленные маршала отступили за реку Вязьма, уничтожив за собой мост. Четыре тысячи убитых и раненых, более двух тысяч пленных, два знамени и три пушки потеряла Великая армия в тот день. Могла бы оставить на поле боя значительно больше, но сослагательное наклонение в военном деле – штука опасная. Ясно было одно: с этого дня еще недавно сохранявшая некое подобие военного порядка армия превратилась в скопище одетых в мундиры беглецов, сбитых в толпы лишь страхом перед налетами партизан всех мастей и преследующей их по пятам регулярной армии.
В моей голове всплыла цитата из рапорта маршала Нея маршалу Бертье, начальнику штаба Наполеона, относившаяся как раз к этим дням: «Почти одна только итальянская королевская гвардия шла еще в должном порядке, остальные упали духом и изнеможены от усталости. Масса людей бредет в одиночку в страшном беспорядке и большей частью без оружия». Да уж, пасынок Наполеона, командовавший этим корпусом, прекрасно знал свое дело. И не будь он в тени своего великого отчима, кто знает, быть может, виконт Эжен де Богарне ныне слыл бы одним из выдающихся полководцев Европы и был бы куда известней, нежели вице-король Италии, великий герцог Франкфуртский, князь Венецианский, принц Империи и прочее, прочее, прочее. Кто знает, кто знает…
Впрочем, что за дурацкий вопрос? Я-то как раз и знаю, во всяком случае о том, что произошло. И, соответственно, могу достаточно обоснованно судить о том, что могло произойти. Вот, скажем, еще в Москве генерал Богарне предлагал своему отчиму дерзкий план решительного похода на Петербург. Наполеон бездействовал в захваченном Кремле, с растущим недоумением ждал посланцев от императора Александра, не веря, что тот и впрямь желает сражаться до конца. Богарне уверял, что русский император на переговоры не пойдет и нужно обязательно наступать, покуда есть силы и способствует погода. Хотя можно биться об заклад, его высочество не читал Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» и вряд ли представлял, каково наступать по этому раздолбанному тракту, да еще и осенью. Но суть дела он понимал верно. Однако все это уже не имело значения, Великая армия откатывалась от Москвы, теряя людей, орудия и знамена. Теряя все то, что позволяло именовать ее армией.

Между тем расторопный Кашка организовал чай с ситной булкой, а вслед за тем, глядя с укоризной и надеясь, что я все же отменю решение, принес мундир и сапоги.
– Кто где? – застегиваясь, поинтересовался я.
– Крестьян Афанасий к дороге увел, там нынче охота изрядная. Вчера к вечеру двадцать человек пригнали, все продрогшие, голодные. Афанасий Михайлович рассказывал, как наскочили они на этих вояк. Те как раз ужинать намерились, даже и за оружие схватиться не успели.
– Правильно, как я и учил. Чего попусту головой рисковать? Новую не приделают.
– Ну да, – кивнул Акакий. – Так вот, мужики пригляделись, что ж такое французики жрут, да так и обмерли: на вертелах кошки жарятся. – Кашка перекрестился и хотел было сплюнуть, но вовремя передумал. – Как есть – басурманы!
– А сюда для чего тащили? – поинтересовался я, крепя на руки неизменные пистоли.
– Да как-то глянули, уж такие эти французики жалкие, куда их истреблять, это ж будто на убогих руку поднимать.
– Еще совсем недавно этим убогим все было нипочем, – морщась, напомнил я. – Это сейчас они нищеброды, а пошарить по ранцам – много еще чего интересного найдется: и сережки окровавленные, прямо из ушей сдернутые, и колечки, которые с пальцев снимать было недосуг. Ладно, привезли так привезли. Кормить запрещаю. У самих закрома не ломятся. Так что все обычным путем. Афанасию передай.
– Сделаю, как велите, – украдкой перекрестясь, кивнул мой ординарец. – Что, всех без изъятия?
– Офицеры имеются?
– Ага, трое.
– Этих троих по старшинству в кабинет. – Я на минуту задумался. Офицеры чаще давали внятную информацию, но солдаты обычно были куда разговорчивей. – Ладно, повремени с Афанасием. Может, и остальные еще понадобятся.
Кашка вздохнул и покачал головой:
– А ежели нет – то порешите?
– Непременно.
Акакий Колотяга вновь неодобрительно вздохнул. Сейчас, когда враг был повержен и жалок, моя кровожадность тяготила этого добродушного, по сути, мальчишку. Я твердо знал, что в случае чего рука его не дрогнет, что в бою он готов сражаться очертя голову. Но стоило бою утихнуть, он вновь становился образцом милосердия и сострадательности. Да и, пожалуй, большая часть крестьян моего отряда была именно такова. И не только это: необходимость воевать с этаким жалким противником, да еще и вдали от собственных домов, приводила большинство из них в уныние. И в отличие от профессиональных солдат, для которых приказ командира едва ли не заповедь Господня, у вчерашних пахарей зима была временем серьезным, когда, согласно поговорке, «следует готовить телегу», а также весь остальной инвентарь к привычному крестьянскому циклу. Никакой генерал тут над ними не начальник, будь он хоть десять раз князь.
Несомненно, мое обещание дать волю всем, кто пошел сражаться с врагом Отечества, придавало каждому из них сил для продолжения борьбы. Однако не нужно было иметь дар предвиденья, чтобы понимать, насколько их утомила война с ее каждодневными тяготами и кровопролитием. И с этим нужно было что-то делать, уж во всяком случае, учитывать в дальнейших планах.

Я сидел за письменным столом, устало глядя на очередного пленного офицера. Молодой симпатичный капитан, должно быть, всегда пользовавшийся успехом у женщин, светло-зеленая форма итальянского стрелка весьма шла ему. Но сейчас, похоже, он был не рад наличию непреложного свидетельства его военной службы.
– Я князь Трубецкой. – Похоже, мое сообщение окончательно лишило красавчика желания бороться. – С кем имею честь?
– Капитан Ло… Лоретти.
– Ло Лоретти или просто Лоретти?
– Просто Лоретти.
– Прекрасно. Я вижу, вам тяжело стоять, можете присесть.
Капитан с облегчением рухнул на стоящий рядом стул.
– Я умру? – наконец выдавил он.
– Непременно.
– Я готов рассказать все, численность…
– Около пяти тысяч. Количество пушек, имена командиров – все это я знаю и без вас.
– Проклятье, ну почему я последний?! – взвыл офицер. – Я не хочу умирать! Слышите, не хочу!
– Очень понятное чувство, – устало кивнул я. – Но в защиту ваших однополчан должен сказать, что они не пожелали сообщать ничего существенного.
– Но тогда…
– Оставьте свои догадки, – поморщился я. – Мне нет дела до чести вашего мундира и до того, кто из вас умрет героем, а кто – слизняком. Либо вы найдете, чем меня удивить, либо вас расстреляют вместе с вашими собратьями по оружию.
– Однако позвольте, позвольте, я слышал, вы отпускаете одного из пленных! Всегда отпускаете, чтобы он доставил сообщение…
Лоретти запинался, ища доводы, которые помогут ему спасти жизнь.
– Я готов доставить сообщение. Я отдам его лично в руки принца Богарне. Он мне доверяет. Я готов доставлять вам любую интересующую вас информацию.
– Благодарю вас, капитан, весьма любезное предложение. Но, боюсь, запоздалое.
– Но как же запоздалое?! – взмолился мой собеседник. – Я же лишь сегодня увидел вас, никогда прежде…
– Да, это правда. Но, прямо сказать, прежде и не пытались встретиться. Если бы вы пришли ко мне пару месяцев назад, я бы принял вас с распростертыми объятиями и назвал другом. Но сегодня моим людям пришлось вас настоятельно пригласить в гости, иначе бы наша встреча не состоялась. Поэтому у меня нет никаких гарантий, что, попав к своим, вы точно так же не предадите нас. Поэтому благодарю за любезность, но нет.
– Я расскажу пароль.
– Зачем? К вечеру его поменяют.
– А золото? В колонне много золота и мало лошадей, чтобы его везти.
– Да, – вспоминая недавний визит Бенкендорфа, вздохнул я. – Золото – это важно.
– Так что, я могу надеяться?
– Нет.
Я кликнул ждавшего моих распоряжений Ротбауэра.
– Тех двоих расстрелять, этого – повесить. И вот еще что, мундир сохрани. Он мне будет как раз впору.

Я смотрел в окно, бойцы моей «интербригады» тащили за сарай упирающегося капитана Лоретти.
– Там много, много золота! – кричал он. – Не губите, я вас проведу!
На лестнице послышались шаги, я повернулся, на всякий случай приготовившись выстрелить. Конечно, появление врага в таком месте представлялось крайне маловероятным, однако же куда разумнее быть готовым к всякой неприятности, нежели потом объяснять апостолу Петру, как ты эдак оплошал. Если Господь не дал тебе клюва, нечего им щелкать. Однако нажимать на спусковой крючок не пришлось. В проеме распахнутой двери появилась статная фигура ротмистра Чуева.
– Опять свирепствуете, князь? Едва с постели встали, а уж за свое. Нет чтоб в церковь сходить, Бога поблагодарить за исцеление. Мы уж тут всерьез опасались, как бы вы Господу душу не отдали. Как Бенкендорф отбыл, так вы в полное беспамятство-то и впали. Я так понимаю, не столь от хвори, сколь от расстройства.
– Вы полагаете, Алексей Платонович? – Я сделал приглашающий жест рукой. – Присаживайтесь, сейчас распоряжусь организовать вам что-нибудь поесть и выпить. С дороги небось?
– С дороги, – кивнул Чуев, привычно расправляя усы. – Не откажусь. – Он устало рухнул в кресло возле обогревавшей комнату жаровни и протянул ладони к кружевной бронзовой крышке. – Эк снег-то повалил! Теперь, небось, надолго ляжет.
– Не ляжет, скоро оттепели пойдут.
– Да почем вам знать?
Я посмотрел на соратника долгим испытующим взглядом.
– Ну да, дурное спросил, вы ж у нас пророк.
– Да если бы, – отмахнулся я. – Вот знал же, когда снег ляжет, надо было загодя о санях позаботиться. Теперь придется на ходу что-то придумывать.
– Тут не волнуйтесь, Афанасий уже позаботился, он хоть наперед все не знает, но мужик опытный.
– По селам изъял? – предположил я.
– Так уж и изъял! Все чин по чину, заплатил. Так что не зря вы денежки-то ему давали.
Я улыбнулся, вспоминая осанистую солидную фигуру, такой деньгами швыряться не станет, такой пятак к пятаку откладывает, полушку лишнюю детям на леденец не потратит. А на тебе – собственные деньги за сани отвалил, и, видать, немалые деньги. Стало быть, это уже его личная война, на которую уже и последнюю рубаху не жаль. Надо будет, конечно, возместить убытки, но сам по себе факт отрадный. За окном послышался слитный залп, а чуть позже – истошный вопль капитана Лоретти.
– Надо же, повесил все же, – хмыкнул в усы Чуев. – Я-то было, грешным делом, подумал, что сейчас сюда приведешь да насчет золота пытать будешь.
– Что там пытать? Оно прибудет в деревню Засижье. Там у принца Богарне возникнет настоятельный вопрос: что делать с награбленным дальше? Это ж как чемодан без ручки – и нести тяжело, и бросить жалко. Так что нужно будет его высочеству помочь.
– Неужто самолично к Богарне пойдете, Сергей Петрович?
– Оно бы хорошо, чтоб к нему спустился ангел божий и завещал принцу мне все безропотно оставить, но сомневаюсь, что воинам божьей рати есть дело до земных схваток.
– И что ж, потом все Александру Христофоровичу отошлете? – насмешливо спросил ротмистр, явно не веря в возможность такого варианта.
– И не подумаю. Вернее, церковную утварь и всякие там канделябры отошлю, дабы не сидеть потом в остроге за компанию с генералом Иловайским, а золото, серебро, медь – все как и прежде.
– Неугомонный вы, Сергей Петрович, – вздохнул гусар. – А вот скажите мне, как другу или уж хотя бы как боевому товарищу: на что вам такие-то деньжища? Трубецкие, как всем известно, не чета нам, Чуевым, не из худородных. И крепостных у вас, поди, тыщи, и денег, поди, сундуками. А вам нет бы остановиться, поопасаться начальственного гнева – все гребете! Уж куда яснее, казалось бы, генерал Бенкендорф показал, что ему ваши шалости известны и, ежели что, спуску не будет. А вот нет же – все неймется! Руки у вас свербят, что ли?
Заботливый Кашка принес уставленный снедью и согревающими напитками поднос и, молча поставив на стол, удалился.
– Алексей Платоныч, Алексей Платоныч! – улыбнулся я. – Неужто вы и впрямь думаете, что мне все это богатство нужно, чтобы земель накупить, дворцов настроить, пить из серебра и есть на золоте?
– Да вы хоть передо мной-то не лукавьте – для чего же еще?
– Как вы помните, друг мой любезный, у меня тут своя отдельная война.
– У всех у нас тут война, – нахмурился ротмистр. – И у каждого своя. Вон Афанасий со вчерашнего утра суетится, уж точно не от безделья, не от того, что вы ему приказали. Сам, как умеет, воюет.
– Так-то оно так, – согласился я, – да не совсем. И вы, дорогой мой ротмистр, и Афанасий, и даже вон Ротбауэр со всеми прочими воюете против Наполеона. Так ведь?
– Конечно, так.
– Притом вот, к примеру, вы надеетесь вернуться домой увенчанный славой и внукам потом рассказывать о том, как лихо крушили супостата.
– Есть такое дело, – кивнул Чуев. – А что в том плохого?
– Ничего, все отменно. Но вот, скажем, Афанасию слава, ордена, чины, звания – как буренке седло. Им бы волю да крепкое хозяйство, да чтоб сверху кто был, кто бы при случае позаботился, уберег, если чиновники-кровососы пожелают несправедливости учинять. Для Ротбауэра же наши леса и пашни – примерно как вам африканские пустыни. Ему охота в своих землях жить так, как его душе угодно, а не как посаженный чужестранным императором пришлый губернатор велит.
– Разумно. Но к чему ты это все клонишь?
– А к тому, друг мой, что моя война низвержением Бонапарта не заканчивается. Наполеон для меня – лишь тактический рубеж. Я воюю за Россию, которая будет после того. Воюю, потому что знаю, как оно должно быть, и желаю, чтоб для всей нашей державы было лучше.
– И что ж, ты знаешь, как лучше для всей державы?
– Знаю, Алексей Платоныч.
– Ох, силен ты врать, князь! Тебе б в гусарах служить, цены б не было.
Я отвернулся и закашлялся. Убеждать ротмистра в искренности и, главное, в истинности моих слов, похоже, было делом совершенно бесполезным. Во всяком случае, сейчас. Для него государь-император был не просто неглупый правитель и первый красавчик среди монархов Европы, а наместник Всевышнего по административно-хозяйственной части, безусловный помазанник Божий.
– Ладно, Сергей Петрович, спорить не стану, генерал Бенкендорф поставил меня командовать отрядом, но велел с вами общие действия обговаривать. Но сейчас о другом. Поручик Ляпунов вернулся из дозора, рассказывает, что видел занятную картинку. Туда ближе к Смоленску встретил он на берегу реки французского бригадного генерала. Немолодой такой, но еще и не старый, хотя и с сединой в усах и бакенбардах. Свита при этом генерале небольшая, человек десять, не больше. Но каждый день он с этой свитой ездит на берег, что-то меряет, записывает себе. Вот я и подумал, а не перенять ли нам этого непоседу? Что ему попусту суетиться? А так, может, что толковое расскажет. Поди, штабной, не какой-нибудь там субалтерн.
– А что? – улыбнулся я. – Генерал – дело хорошее.
– Только как здоровье-то вам позволит?
– А что здоровье? – вздохнул я. – Оно-то, может, и не позволило бы. Да кто ж ему позволит не позволять? Сейчас Кашка отпричитается, затем очередное чудодейственное зелье мне сварит, и отправимся на охоту. Как говорится, с божьей помощью.

Ротбауэр покачал головой, достал из-под тулупа очередную флягу, заботливо выданную ему перед отправкой «на дело». Первый раз, когда он увидел горячее молоко с медом и маслом, он выпучил было глаза и собрался вступить с внуком знахарки в научную дискуссию. Однако времени на диспут не было, и, повинуясь моему приказу, он спрятал под лежащий на санях овчинный тулуп несколько фляг, чтоб поменьше остывали. И теперь, по мере необходимости, выдавал мне. Шарлатанское зелье, как он окрестил изготовленное для меня лекарство, и впрямь согревало и смягчало кашель, решивший к полудню разыграться не на шутку. И хотя мы сидели сравнительно далеко от берега, лишний звук, донесенный ветром, вполне мог демаскировать засаду.
– Вон, едут, – тихо проговорил Чуев, указывая пальцем на группу всадников. – Раз, два, три… пять, семь, нынче двенадцать. Вчера десять было.
– Невелика разница, – ответил я, не отрываясь от окуляра подзорной трубы.
Между тем генерал и его свита приблизились к кромке воды и спешились.
– Ишь ты, сам пошел!
Зрение не подводило Чуева, генерал и впрямь забрал у одного из сопровождавших его улан пику и, подойдя к воде, начал тыкать ее наконечником в тонкую наледь. Затем, когда та была разбита, он стал прощупывать дно. Вытащив оружие из-под воды, внимательно осмотрел наконечник, что-то сказал крутившемуся рядом адъютанту. Тот кивнул и начал быстро записывать слова командира.
– Дно проверяет, – невесть зачем пояснил ротмистр. – Местные жители говорят, тут брод имеется, да только ила на дне много. Вот и смотрят, пройдут тут возы или нет.
Между тем адъютант закончил писать, опрометью бросился к стоявшим выше на берегу офицерам, что-то сказал одному из них. Тот вскочил в седло и умчался туда, откуда прибыла кавалькада.
– Должно быть, гать положат, – внимательно следя за событиями на противоположном берегу речушки, предположил гусар. – А может, камнями завалят да настил соорудят.
– Может, и так, – согласился я. – Сейчас тут итальянцы отступают, а у них, сам видел, порядка куда побольше, чем у остальных, так что заторы на мосту создавать им не с руки, вот обходные пути и высматривают, прикидывают, что здесь переправить можно, пехоту, конницу, или же, может, пушки и обоз тоже выдержит. Только генерал этот явно не из корпуса Богарне.
– Ну, вот возьмем да и расспросим, – улыбнулся Чуев. – Есть ли какие идеи, как брать его будем?
– Известное дело, есть. – Я потер замерзшие руки, затем вновь отхлебнул из фляги. – Мои парни сейчас в итальянских мундирах. Так что через мост, покуда суд да дело, переправимся без лишнего шума. Обойдем с тыла. А вы их от берега шуганете. Там мы их и примем.
– Опасно, – вздохнул Чуев. – Не ровен час, Богарне со своей гвардией подойдет.
– Согласен. Вот мы, как передовой отряд Богарне, через мост и перескочим. А дальше – волка ноги кормят, солдата они спасают.
Я еще раз кинул взгляд на генерала, промеряющего пикой брод, штабных офицеров и пяток улан, изображающих эскорт, – справиться с этаким войском представлялось делом несложным. Хотя кто знает, военная фортуна переменчива. Я отвел подзорную трубу чуть в сторону.
– Смотри-ка, кто-то скачет.
Ротмистр видел это и без меня. Уланский офицер и два солдата мчали во весь опор к месту «генеральской охоты».
– Интересно, что там у них происходит? – настороженно проговорил гусар.
Между тем офицер осадил коня и что-то закричал. Ветер, рванувший в этот момент в нашу сторону, донес его слова:
– Пакет генералу Жомини!
– Проклятье! – Я хлопком сложил подзорную трубу.
– Что не так? – встревожился Чуев.
– Ерундовина получается. Прошу любить и жаловать, – я указал на генерала, – Анри-Антуан Жомини, бригадный генерал и барон Империи.
– Крупная птица?
– Да уж не воробей. Уроженец Швейцарии. В свое время Наполеон, восхищенный его трудами по военной теории, принял его в Великую армию сразу полковником, некоторое время он служил начальником штаба у Нея. Но потом из-за свары с маршалом Бертье был отставлен от этой должности. В этой кампании сначала был губернатором Вильно, теперь вот переведен в Смоленск. Как видишь, на своей должности не перины пролеживает. Во многом именно благодаря его деятельности остаткам Великой армии удастся в конце ноября уйти через Березину.
– Так что ж мы медлим?! – Чуев положил руку на эфес сабли. – Такого-то знатного фазана если не в плен взять, то прикончить – в самый раз.
– Оно бы, конечно, так, – вздохнул я. – Но есть одна закавыка.
– Какая еще закавыка? – подозрительно нахмурился ротмистр, уже горевший желанием начать атаку.
– Видишь ли, там у себя на родине в Швейцарии Жомини раздумывал, поступить ли ему на службу России или же Франции. За этими двумя странами он признавал великое будущее. Но с Суворовым он разминулся, встретиться с французами оказалось проще.
– Да какая теперь уж разница? – Мой собеседник жестко ухмыльнулся. – Стало быть, такова его судьба.
– Вот как раз судьба эта загвоздка и есть. Если мы сейчас его захватим или, того хуже, порешим, то Россия в будущем вполне может остаться без Академии Генерального штаба, да и вообще без современной военной школы.
– Это еще почему? – Глаза ротмистра изумленно распахнулись.
– Дело в том, что в следующем году бригадному генералу Жомини суждено перейти на нашу сторону безо всякого принуждения. А затем стать военным советником императоров Александра и Николая.
– Константина, – поправил меня ротмистр. – По законном престолонаследии следующий великий князь Константин Павлович.
– Не будет императора Константина Первого.
– Нешто помрет?
– Не помрет, но императором не станет. Однако это совсем другая история. А вот Жомини, в будущем российскому генералу от инфантерии и кавалеру ордена Андрея Первозванного, суждено учредить в Санкт-Петербурге Академию Генерального штаба – кузницу наших военных кадров.
– Проклятье! – выругался ротмистр. – Сергей Петрович, вы, часом, с устатку не бредите? Простите, не шутите?
– Какие уж тут шутки.
– И что ж делать будем?
Я вновь раскрыл подзорную трубу и поглядел на барона Жомини, читающего доставленный ему пакет.
– А устроим-ка мы с вами очередную машкарадную баталию. Полагаю, свести знакомство с их будущим высокопревосходительством нынче не помешает.

Всадники в светло-зеленых мундирах вылетели на берег, с разворота паля в лес из пистолей. Их командир в лейтенантском мундире, еле застегнутом на широкой груди, привстал в стременах и замахал руками людям на противоположном берегу.
– Уходите, генерал! Уходите, тут партизаны! Много!
Дождавшись заветного слова «партизаны», из лесу на рысях вылетел эскадрон ротмистра Чуева. Вернее, не весь эскадрон, а лишь полусотня. Но вполне достаточно при больших от страха глазах.
– Уходите! – кричал лейтенант. – Я задержу их.
Заняв кромку берега, солдаты итальянского корпуса вели беглый огонь по наступающим гусарам. Лейтенант, обнажив саблю, бросился навстречу командовавшему партизанами ротмистру, и клинки их зазвенели похоронным звоном для одного из бойцов.
– Ради бога, не частите, Сергей Петрович! – Ротмистр Чуев взял защиту и оттолкнул меня свободной рукой. – И без того едва поспеваю.
– А я вам говорил, тренироваться больше надо.
– В бою нареканий не было, – прокомментировал Чуев, рубя наотмашь. – Да в бою это ваше фехтование и не нужно. Когда лава сквозь лаву проходит, этак не порубишься.
– Пустые отговорки. – Мой клинок со свистом пронесся перед носом гусара. – Скажи-ка лучше, они отходят?
– Генерал не хочет, адъютанты его оттаскивают. Кажется, он посылает улан нам на помощь.
– Дай знак фланкёрам, пусть отстрелят этих молодцов.
Чуев отпрянул, взмахнул рукой, резко опустил ее. Лучшие стрелки эскадрона грянули залпом по переправлявшимся через речушку уланам. Двое из них, ломая хрупкий лед, упали в воду, еще один, запутавшись в стремени, волочился за конем воистину мертвым грузом. Мои люди один за другим картинно рушились в снег, расплескивая вокруг нацеженную у коней алую кровь.
– Все, уходят, – сообщил Чуев. – Улепетывают.
Он рубанул. Я, раскинув руки, уселся в сугроб.
– Ну что, достоверно получилось?
– Да вроде так достоверно, – возвращая клинок в ножны, кивнул ротмистр. – Вон бегут, аж пятки сверкают.
– Вот и отлично, значит, будет с чем потом завернуть в гости к барону Жомини.
– Как же ты завернешь, если геройски погиб, спасая его?!
– Вот еще! Я не весь погиб, так, частично: пуля угодила в талисман у меня на груди и ушла рикошетом в сторону.
– Ну да, от головы, вон, ужо уходила, – насмешливо припомнил гусар.
– Ай-ай-ай, грешно смеяться над чужими ранами!
– Да разве ж я смеюсь?
Чуев скомандовал своим людям возвращаться в лес.
– А если, скажем, Жомини спросит, что за такой разэтакий амулет жизнь вам спас?
– Придумаю что-нибудь. – Моя мысль заработала, прикидывая, что из подручных средств можно использовать в этаком качестве. И вдруг в памяти моей всплыл лежащий среди моих вещей серебряный перстень с таинственной масонской эмблемой – подарок от лейтенанта Сореля, угостившего меня затем пулей в Москве. Быть может, именно он остановил неминуемую смерть? Всякие там значки и закорючки? Нет, насколько я помню, Жомини не любитель мистической белиберды. Но вот, кстати, Богарне, тот и сам масон высокого градуса посвящения и весьма падок на всякие таинственные кунштюки. Этакая диковинка может и пригодиться. – Придумаю что-нибудь, Алексей Платонович, вы уж не сомневайтесь. А сейчас самое время уходить. А то пришлет месье губернатор сюда войск, а мы здесь прохлаждаемся без толку. Так что в седла!

Я прошелся мимо строя своей «интербригады», на этот раз маскарад был излишен. Вернее, почти излишен. Ехать в гости к принцу Богарне в мундире подпоручика лейб-гвардии Преображенского полка было бы весьма странно. Полагаю, его высочество не понял бы моей искренности. А потому лейтенанту Пшимановскому вновь суждено было возродиться из небытия и занять свое место во главе сводного отряда всех родов войск, различных армий и стран. Ротмистр Чуев задумчиво оглядел мой разношерстный отряд.
– Все хотел спросить тебя, – наконец выдал он. – Ты им что же, до конца веришь?
– Чего вдруг тебя это заинтересовало? Мы были вместе с ними в стольких переделках.
– Это да. Но вот, скажем, теперь Маркетти, Бьяджи, Поли окажутся среди своих, быть может, недавних друзей, кто знает, может, даже и родичей, неужели ты думаешь, они станут палить по ним?
– Честно сказать, я надеюсь обойтись без стрельбы. Однако, если придется, вероятно, будут.
– Ишь ты! – Ротмистр покачал головой. – Почему же, позволь узнать?
– Понимаешь, друг мой, у нас, русских, с ними разные представления о том, что правильно и что неправильно. Для наших свои – превыше всего. Как говаривал Суворов, земля ему пухом: «Сам погибай, а товарища выручай!» Для всех их, – я кивнул в сторону готового к выступлению отряда, – их собственное «я» превыше всего остального. Если говорить языком науки, это называется индивидуализм.
– Слово-то какое! – хмыкнул мой собеседник. – Это они что, Индию все видели?
– Это вряд ли. Но здесь девиз: «Каждый сам за себя. Один Бог за всех!» У каждого из них свой враг. И этот враг, на нашу удачу, – император французов. Во мне они видят возможность сражаться с Бонапартом не только с пользой для дела, но и с выгодой для себя. И потому готовы рисковать головой и держаться единым кулаком, невзирая на отношения между собой.
– Ну что ж, тебе видней, – недоверчиво покачал головой Чуев. – Однако я бы поостерегся.
– Так я и поостерегусь. Кашка в деревню сам пойдет, может, еще с кем, вдруг что не так – подаст знак. А ты завтра подходи к Засижью, я тебе его на карте показывал.
– На карте, на карте, – буркнул гусар, – не мастак я по карте читать. Вот приедет твой Жомини, научит.
– Хорошо. Если что спросишь, там подскажут. – Я пожал руку боевому товарищу. – Ты прости, если что, Алексей Платонович, а ежели вдруг не вернусь, мало ли какая напасть может случиться, найди Александру. И сделай, чтоб она ни в чем не нуждалась.
Чуев вздохнул.
– Ты уж лучше возвращайся жив-здоров. Давай, с богом!

Сани легко скользили по рыхлому снегу, кони недовольно фыркали, стараясь увернуться от густо падавших на морды снежинок. Я оглянулся на Ротбауэра. Как водится, немногословного, исподлобья наблюдающего за округой.
– Волнуешься?
– Да, экселенц, – тихо ответил мой помощник.
– Что именно тебя тревожит?
– А вдруг тот самый полковник Карбон где-нибудь здесь и опознает вас?
– Не опознает. Полковник Карбон погиб через день после нашей встречи.
– Откуда вам это известно? – удивился Рольф, но лишь махнул рукой. – О чем это я в самом деле?
– Передай всем нашим, что из этого улова каждый из них получит пятьдесят тысяч серебром.
– Сколько?! – ошарашенно переспросил Ротбауэр.
– Ты не ослышался – пятьдесят тысяч. Единственное условие – вы начинаете их использовать по окончании войны и вкладывать деньги так, как я вам скажу.
– И через год у нас уже будет сто тысяч? – насмешливо проговорил сержант.
– Вероятно, больше, – честно ответил я. – Но говорю сразу: если вы со мной, то после окончания боев, после капитуляции Наполеона война не заканчивается. Обсуди это с парнями.
– Будет сделано, экселенц. На меня всегда можете положиться.
– Я верил, что услышу это.
– О, а вон, кстати, и дозор, – мой помощник ткнул пальцем в темные фигуры всадников, движущиеся к нам от маячившей вдали деревни.
– Останавливаемся, ждем, – скомандовал я. – Без суеты.
– Кто такие? – Один из всадников приблизился ко мне, остальные, рассыпавшись широкой дугой, держались в стороне.
– Лейтенант Зигмунд Пшимановский, – назвался я. – А это мои люди.
– Пароль!
– Откуда мне знать пароль, сам подумай. Мне нужно в штаб принца Богарне, у меня к нему пакет. – Я вытащил наследие лейтенанта Буланже и помахал им перед лицом неведомого сержанта.
– Откуда я знаю, что ты лейтенант и что пакет не подложный?
– Все так и есть. Каких доказательств ты ждешь от меня? Проводи нас в штаб, там разберутся.
– Вот еще!
– Гвидо Манчини, проводи лейтенанта в штаб! – раздалось из саней.
– Это кто мне приказывает?! – Всадник повернул коня. – Пресвятая Дева! Гастоне Маркетти, ты ли это? Но ты же мертв! Мы и матери твоей уже написали.
– Я это, я. Со мною Бьяджи и Поли. Если хочешь, можешь меня ущипнуть. Или же сознайся, что ты уже и сам помер.
Радостный голос сержанта мигом потерял суровость.
– Проводите лейтенанта в штаб. И впрямь, там разберутся. А от тебя, морда кудлатая, жду подробного рассказа, что с тобой приключилось.

Глава 5

Смотреть на Маркетти одно удовольствие, все же артистизм у итальянцев в крови, – он так убедителен в роли солдата, чудом нагнавшего свой полк, что невольно закрадывается подозрение, а не решит ли этот макаронник попросту уйти к своим? А заодно и преподнеся им в качестве дорогого сувенира голову неуловимого князя Трубецкого. Сомневаться – это правильно, это хорошо. В военное время это продлевает жизнь. Главное, не сомневаться, принимая решение, – так и помрешь, раздумывая, быть или не быть? А до того – сколько угодно. Вот и сейчас весь прошлый опыт общения с беглым рядовым полка велитов Гастоне Маркетти встает перед глазами. Что привело его в мой отряд? Намерение сражаться с «корсиканским чудовищем», убившим его старшего брата в битве при Маренго? Или же просто страстное желание выжить? А при случае еще и с полной мошной вернуться в родной Милан? Полноте! Был ли тот брат или все это лишь выдумка, чтобы придать своему дезертирству видимость доблести? Сейчас тот самый момент истины.
Я смотрю, не убирая с губ снисходительную усмешку. Встреча однополчан в тягостной обстановке нелепого бегства из покоренной Москвы – немалая отдушина для ветеранов, прошедших всю Европу под знаменами вице-короля Италии. Что там сейчас думает милейший Гастоне? До сего дня не было случаев усомниться в его преданности и отваге. А сейчас, сейчас хватит ли душевных сил позабыть былое приятельство и, если придется, выпалить в голову вот этому самому драгуну, дружески хлопающему его по плечу, искренне радующемуся, что тот жив и как для солдата отступающей армии вполне неплохо выглядит?
– Но, Гастоне, чертовым хвостом тебя по темечку, как же ты выжил?!
Вот теперь момент самому появляться на сцене – чем больше слов будет сказано при встрече однополчан, тем больше вопросов будет задано потом на бивуаке. Это ни к чему, совершенно ни к чему.
– Маркетти, – сурово хмурясь, объявляю я, – потрудись нас представить своим друзьям.
Похоже, только сейчас драгуны вспоминают обо всем остальном отряде, напоминающем французскую армию в миниатюре: саксонцы, баварцы, италийцы…
– Прошу извинить, мой лейтенант. – Гастоне вытягивается во фрунт, как и подобает вышколенному бойцу подразделения, солдаты которого в будущем сами легко могут стать офицерами.
Взгляд драгуна скользит по моему офицерскому мундиру. Он вскидывает руку к драгунской каске, соображая, что если обмен паролями можно считать условно состоявшимся, то именно он должен первым представиться старшему по чину.
– Сержант Феличиано, 2-й эскадрон полка драгун королевы.
– Лейтенант Зигмунд Пшимановский, – представляюсь я, – из корпуса Понятовского. – Впрочем, будучи Пшимановским, сложно выдать себя за француза или, скажем, баварца, тут хочешь не хочешь – дорога одна, в ряды воинства истинных патриотов великой Польши под знамена маршала Жозефа Понятовского. Или, вернее сказать, Юзефа, но для французской империи это не суть важно. Куда важнее другое: в бою с московитами французы, да и вот итальянцы сражаются за величие империи или же, если отбросить высокопарный стиль, за удушение британской экономики континентальной блокадой. И только мы, поляки, сражаемся за свободу и независимость.
А значит, смотреть на сержанта необходимо с плохо скрытым превосходством, но все же не просто как на младшего по чину (если верить Бонапарту, то, хорошо порывшись, в солдатском ранце можно отыскать маршальский жезл), а как на союзника. Да, да, это не мы, поляки, союзники армии Наполеона, а, по случаю, они наши.
Феличиано вбитым за годы походов чувством субординации ощущает мой невысказанный посыл и докладывает:
– Колонна маршала Понятовского шла перед нами. Мы только вчера отстали от нее. Отряд Милорадовича пытался рассечь наш строй, однако мы славно потрепали его. Наш славный принц Богарне, наш рыцарь без страха и упрека, едва не захватил русскую артиллерию. Русские бежали так, будто сам дьявол тыкал их в задницу своими вилами.
Я знаю, что сержант говорит правду. И будь солдаты 4-го корпуса не столь голодны, будь их кони менее заморены, славному генерал-полковнику конных егерей и впрямь могло бы удасться поймать атакующего храбреца Милорадовича в западню. Но не удалось. В военном деле с «если бы» все плохо – слабое утешение для горьких воспоминаний. Русским все же удалось пробить брешь в непрерывной колонне французских войск, прервать сообщение, вклиниться меж и без того растянутыми, точно дождевые черви, корпусами. А потому я лишь равнодушно киваю, давая понять, что не помчусь вот прямо сейчас к землякам, чтоб вот как Маркетти обниматься с ними, радуясь встрече.
– Благодарю, мне это известно. Сейчас меня больше интересует, здесь ли генерал Богарне.
Сержант вновь глядит на меня с нескрываемым подозрением, затем переводит взгляд на улыбающегося Гастоне, на разномастное воинство, на единственную нашу пушку. Одно дело, когда посреди военной бури встречаешь старого приятеля, совсем другое – когда неведомо кто в офицерском мундире интересуется местоположением одного из ближайших родичей самого императора. Пусть даже не кровных родичей, но все же. Наполеон прилюдно когда-то признал отпрыска казненного генерала Александра Богарне своим приемным сыном и принцем империи. А принц не такая птица, чтобы всякие чужестранные лейтенанты с ним вот так вот запросто встречи искали. Но я к этому готов. Из-под моей бекеши появляется пакет с разлапистыми пятнами сургучных печатей.
– У меня секретная информация для его высочества.
Сержант Феличиано после недолгого раздумья кивает. В конце концов, принимать решение – не его дело, для этого есть караульные начальники, адъютанты и прочие штабные чины. Его дело выполнять приказ. А тот гласил недвусмысленно: подозрительных задерживать и доставлять в ставку вице-короля.

Опечатанный пакет и впрямь предназначался его императорскому высочеству. Но, правда, было это две недели тому назад: идущий впереди родич последнего короля Польши сообщал пасынку императора о примерной численности казаков атамана Платова, поджидающих его на старой Смоленской дороге. В свое время информация могла считаться весьма ценной. Однако же адъютант, посланный доставить ее, доехал лишь до засады чуевских гусар. Но все же ведь это не значит, что пакет не должен быть доставлен по адресу!
Сержант с уважением поглядел на меня, на пакет и, вновь запоздало козырнув, отрапортовал:
– Я провожу вас, господин лейтенант.
– Штаб далеко?
– Никак нет, здесь поблизости. Там на холме, – он махнул рукой в сторону довольно высокого пригорка. – Деревня Заселье. – Вернее, он выговорил на итальянский манер «Заселли», но этого мне было достаточно, чтобы напрячься. Как же Заселье, если должно быть Засижье? Вроде бы ничего серьезного, не одна деревушка, так другая. Но все же. Порою с едва заметных мелочей начинаются глобальные расхождения. Как в старом детском стишке: «Не было гвоздя, подкова пропала. Не было подковы, лошадь захромала. Лошадь захромала, командир убит. Конница разбита, армия бежит. Враг вступает в город, пленных не щадя, оттого что в кузне не было гвоздя».
А тут не кузня, тут целая деревня. Впрочем, не может такого быть, чтобы в кузне не было гвоздя, их там и производят. И сохраняя вид устало-безразличный, я все же в душе продолжаю волноваться аж до самой деревеньки. Вроде та самая, вот и каменная церковь Покрова, вернее, то, что от нее осталось.
Колонна Понятовского как-то миновала этот населенный пункт, не сбавляя шагу, зато вот лихая кавалерия Мюрата решила устроить себе здесь достойный отдых с огнями и фейерверком. Чего ж не устроить, если барское имение тут считается одним из самых красивых в Смоленской губернии? Вот как раз до момента, пока Мюрат из этого Заселье-Засижья не ушел, и считалось. Теперь тут самое время снимать фильм о каких-нибудь призраках, вурдалаках и других неупокоенных мертвецах. Ан нет, и о съемках фильма тут не подозревают, даже капитану Люмьеру и его сыну ничего подобного на ум не приходит. И съемочная площадка не готова к приезду актеров, нынче в барском доме с выбитыми окнами, выкорчеванными дверями и сожженным в печах драгоценным паркетом гостит персонаж куда более крупной исторической драмы. А раз так, значит, надо быть ему под стать.
Темные провалы окон господской усадьбы были затянуты от ветра конскими попонами. Правда, лишь там, где расположился непосредственно вице-король Италии. Хотя ни в доме, похожем на замок, ни в примыкавших к нему крыльях флигелей не сохранилось ни единого застекленного окна, на остальные свободных попон не хватало. Стылый ветер гулял по некогда роскошным комнатам, а на месте изысканных паркетов стояли лужи, и далеко не всегда это была вода. Ошибку с названием по дороге мне удалось разрешить. Ошибка глупая, чтоб не сказать дурацкая. Засижьем деревню назовут лишь спустя несколько десятков лет. Пока же она и вправду Заселье. А до того по имени первого хозяина она и вовсе называлась Васильевской. Ну да это все ерунда, если только не считать, что при случае гусары Чуева будут искать несуществующее Засижье. Однако до этого часа было еще далеко, а вот к возможному разговору с принцем Эженом Богарне стоило подготовиться.
Усталый, не выспавшийся адъютант штаба корпуса лейтенант Фонтана, выслушав рапорт караульного начальника, кивнул, будто отвлекшись на мгновение от сна с открытыми глазами, и недоуменно уставился на меня так, будто я соткался из воздуха, из пронизывающего ледяного ветра, воющего в коридорах усадьбы. Я протянул ему опечатанный пакет, сообщив, что он был направлен его высочеству две недели тому назад и маршал Понятовский настаивал на его сугубой важности.
– Две недели тому назад, – повторил Фонтана и закашлялся. Надетая поверх мундира богатая медвежья шуба висела на нем церковным колоколом. Должно быть, прежний хозяин был куда выше и дороднее. – Две недели тому назад это почти в другой жизни, любезный пан Зигмунд. – Он кинул на меня сочувствующий взгляд. – Вы чаю хотите? Настоящего, правда, нет, однако местные жители заваривают какие-то листья. Ничего, согревает.
Я глядел на француза с невольной жалостью. Жить ему оставалось всего несколько дней. Он должен был погибнуть вскоре после того, как лишенная надежды Великая армия устремится прочь из разоренного Смоленска. Когда тяжелое изнурительное отступление превратится в бегство, когда тела замерзших бойцов станут бросать в дорожные ямы, чтобы такими импровизированными помостами обеспечить провоз артиллерии, зарядных ящиков и тяжелых фур обоза бегущей из ограбленной Москвы армии. Очень скоро, но еще не сейчас император прикажет бросать фуры, чтобы сохранить упряжных коней для артиллерии. Затем едва ли не все имущество Великой армии будет валяться в придорожных кюветах, зарастать илом на дне рек и озер или ждать новых хозяев в тайниках.
Этому лейтенанту повезет больше: он рухнет, скошенный пулей, при отражении очередной атаки казаков и будет похоронен, едва ли не последний в четвертом корпусе, кто будет похоронен по воинскому обычаю. Пожалуй, умри он сейчас, мало что в истории изменится. Но пока что его жизнь мне не мешает. Скорее наоборот, находясь на своем посту, лейтенант Фонтана добавляет обыденности в мой далеко не обычный визит. Так что адъютант поднес было уголок пакета к шарахающемуся из стороны в сторону огоньку оплывшей свечи. Он прав: все эти донесения уже годятся только на растопку.
– Эти черти Мюрата мало того что разбили и загадили то, до чего дотянулись, еще и спалили все дрова, – пожаловался он. – Так что приходится валить парковые деревья, они промерзли, отсырели, горят плохо. Не хочу вас огорчать, пан Зигмунд, но вы зря рисковали головой. Если хотите, ступайте на второй этаж, там квартируют офицеры штаба. Не бог весть какие удобства, но все же не во дворе.
– И все же пакет должен попасть к адресату, – выхватывая бумагу из огня, жестко отрезал я. – И еще, – я потянул с пальца серебряный перстень, некогда позаимствованный в Москве у мертвого лейтенанта Сореля, – прошу вас передать вот это его высочеству и сказать ему, что я настоятельно прошу скорейшей встречи с ним.
Дед был прав, как всегда прав. Я по сей день помню этот разговор. Все началось с того, что, совершая верховую прогулку по округе, прежде никогда мною не виданной, он то и дело указывал на какой-нибудь пригорок, овраг или перелесок, требуя указать удачные и неудачные стороны позиции, охарактеризовать возможности действовать в конном и пешем, сомкнутом и рассыпном строю. Дальше речь зашла об укреплении позиций, позициях артиллерии, об использовании строений, и дальше как-то сама, а быть может, мне только показалось, что сама, беседа свернула на строителей иного рода – вольных каменщиков. В течение двух, от силы трех минут я поведал ему все, что знал на эту тему. Он глядел на меня, чуть улыбаясь, будто забавляясь моими утверждениями об их роли в современном мироустройстве, о попытках захватить власть над миром. 
– Тараканы, – вдруг произнес он. 
– Что тараканы? – Я замер и удивленно поглядел на Деда. 
– Тараканы, – пояснил он. – Обоснуй мне, пожалуйста, идею захвата мира разумными тараканами. Требований всего два: это должно быть убедительно и это не должно быть проверяемо без отдельных серьезных исследований. 
Я несколько замялся, стараясь вообразить себе логическую цепочку доказательств столь нелепого, чтоб не сказать абсурдного заявления. Дед лишь насмешливо скривил губы и выдал мне стройную всеобъемлющую теорию с множеством ссылок на известные имена и неведомые публикации. Так что очень скоро мне стало понятно, кто виною всех бед, происходивших в мире, начиная с грехопадения праматери Евы. 
– Это что же, серьезно? – оглушенный потоком информации, уточнил я. 
– Ты сбрендил? Конечно, нет! Я все это выдумал ровно за то время, пока говорил. Но, заметь, у тебя даже мысли не возникло попытаться, как говаривал Декарт, подвергнуть сомнению хотя бы один из моих нелепых постулатов об этих зловредных насекомых. 
Я тряхнул головой, пытаясь отогнать морок. Теперь-то мне было точно известно, откуда появилось выражение «тараканы в голове», и я не готов был просто так попрощаться с открывшейся мне истиной. А Дед насмешливо лыбился, глядя на меня с плохо скрываемым превосходством. 
– Забудь всю эту ерунду насчет всепобеждающих масонов. Я думаю, они сами эту сказку и выдумали. Тебе предстоит изучить все, что касается тайных обществ, их историю, уставы, образ действия. Ты должен уметь использовать этот ресурс, как используешь плащ, чтобы согреться, или порох для метания твердого предмета на дальние расстояния. 
– Но как? – удивился я. – Ведь это же тайные организации. – Я сделал ударение на слове «тайные», чем снова вызвал у собеседника усмешку. 
– Это и хорошо, что тайные, просто замечательно! Значит, никто ничего толком проверить не сможет. Но это должно быть очень похоже на правду, я бы даже сказал: похоже больше, чем сама правда. Желая создать активно действующую влиятельную организацию, ты должен дать нечто, с одной стороны, убедительное, с другой – необычайное, такое, чтобы это нельзя было вычитать в ближайшей утренней газете. У тебя будет несомненное преимущество над твоими современниками – знание истории этого мира. Но всегда помни: детали, мелочи решают все. И в знании этих мелочей самый последний житель захолустного российского городка, не говоря уже о светских львах и прочих львицах, превосходит тебя на голову. Поэтому играть с ними на одном поле для тебя может оказаться смерти подобно. Играй в свою игру. 
Масоны могут тебе здесь оказаться весьма полезны. Это тайное общество настолько распространено в Европе и Новом Свете, что, скажем, при Фридрихе Великом по всей Пруссии не сыскать было дворянина, да что там, просто состоятельного человека, чтобы тот не входил в какую-либо из тайных лож. Там и тогда масонов воспринимают как носителей особого знания, превосходящего обычные научные изыскания. Строителей нового общества, куда более совершенного, нежели опробованный уже республиканский строй или же старая и не всегда добрая феодальная монархия. 
Понятное дело, Наполеон далеко не в восторге от всей этой камарильи и полагает наилучшим использование вольных каменщиков на отдаленных строительных работах. Но это лишь потому, что он не желает ни с кем делиться властью, а масоны хотели бы использовать императора как свою фигуру. Строго говоря, даже если бы у них это получилось, сие бы не особо повлияло на ход истории. Но с Корсиканцем этот фокус не прошел, а вот с его пасынком – вполне. 
Я восстановил в голове досье, собранное нашими специалистами на Эжена Роз де Богарне, потомка виконта Александра де Богарне, невинно оклеветанного и казненного республиканского генерала. Семь лет назад он основал ложу «Великий Восток Италии» и стал ее гранд-мастером. Зачем ему это было нужно, остается лишь гадать, подозреваю, что, проявив себя несомненным храбрецом и умелым военачальником на поле боя, он хотел стать и правителем вполне самостоятельным, пусть даже и преданным своему великому отчиму. Но сама мысль, что возвышением он, потомок древнего знатного рода, обязан безродному корсиканцу, самочинно принявшему императорский венец, заставляла его втайне страдать. А если так, если это не было лишь данью романтической моде на экзотику, – появлялся шанс. И моя задача была его не упустить, использовать с максимальной выгодой для общего дела. 
Мне вспомнились долгие разговоры со Старцами. Их понимание дела все больше отталкивало меня, но я с неумолимой ясностью понимал, что ни о каком пересмотре изначального задания речи быть не может. Это просто невозможно, до рождения самого древнего из Старцев осталось еще более сотни лет. Да и полно, родятся ли они, если мне удастся без лишних раздумий и терзаний совершить мне порученное? Не угадаешь, где чей предок, не скажешь обреченному на смерть, что его праправнук пытается стереть произошедшее как глупую ошибку на грифельной доске, чтобы поверх написать желаемое. 

Дежурный адъютант поглядел на протянутый ему перстень: на гербовом щите красовалась пронзенная копьем змея, и коптский крест ангх выглядывал из-под щита, как это обычно рисовалось на гербах рыцарей мальтийского ордена. Лейтенанту, похоже, эта эмблема была не знакома, но вместе с тем он отнесся к «подношению» с почтением и пообещал немедленно передать его высочеству все, что потребуется.
Принц не заставил себя долго ждать. Спустя пять минут я уже стоял перед одним из талантливейших военачальников Наполеона, который сейчас не выглядел ни имперским принцем, ни архиканцлером Франции, ни даже генералом. Он выглядел как человек после четырехдневного недосыпа и долгого отсутствия сытного обеда. Под глазами его виднелись темные круги, столь обширные, что те казались провалившимися, так что с ходу нельзя было определить, какого они цвета. Он сидел у импровизированной жаровни, время от времени прикрывая глаза и дергая головой, чтобы не заснуть.
– Каким ветром вас сюда занесло, лейтенант?! – не особо утруждая себя формальностями субординации, осведомился он.
– Я должен был доставить вам послание.
– Вот это? – Богарне взял в руки опаленный конверт и затем бросил его в жаровню. Пламя лизнуло секретную депешу и с жаром начало поедать ее. – Оно изрядно запоздало.
– Нет, эту депешу было поручено отвезти не мне, – прямо глядя на принца, заявил я. Так оно и было. Правда, я не стал затруднять пасынка Наполеона рассказом о том, какая неприятность приключилась с адъютантом, у которого гусары позаимствовали срочную депешу.
– Я так и подумал. – Эжен де Богарне прикрыл глаза. – Откуда у вас этот перстень, молодой человек? – Принц говорил негромко и устало. «Молодой человек» в его устах звучало довольно забавно, он был старше меня здешнего всего лишь на девять лет. Я не люблю врать, даже если делать это приходится в силу особенностей моей более чем щекотливой работы. Куда проще, если не приходится кривить душой.
– Его завещал мне прежний владелец, – совершенно честно ответил я. А вот откуда этот перстень оказался у ничтожнейшего лейтенанта Франсуа Сореля и отчего тот считал его своим талисманом, мне, увы, выяснить так и не удалось. Впрочем, сейчас это и не имело значения.
– И вы, конечно, знаете, чей герб изображен здесь?
– Конечно. С тех пор как польский легион генерала Домбровского освободил крепость Сен-Лео, а вместе с ней и всех ее узников.
– Говорят, к тому моменту он был уже мертв, – прервал меня Богарне.
– Много чего говорят. Вот завтра к вашему строю подъедет адъютант генерала Милорадовича князь Кудашов и сообщит, что войска его величества окружены русской гвардией, что сопротивление бесполезно и для сохранения жизни лучше всего сдаться. Не верьте, это все слова, нелепая выдумка московитов.
Мой собеседник устало кивнул:
– Хорошо, пусть так. Я и сам пару лет назад слышал, что великому Копту удалось спастись и что нынче обитает он в надежном месте. Я спросил себя, достаточно ли надежным местом для великого Копта является могила, и, решив, что вполне надежным, утвердительно кивнул. Итак… Этот перстень… Вы утверждаете, что представляете здесь графа Калиостро. – Принц смерил меня настороженно-пытливым взглядом. – Что же ему нужно от меня?
– От вас? Да собственно говоря, ничего. Мне было велено найти ваше высочество в этом месте в этот день. Я уж думал, что мне это не удастся, на днях свалился с жесточайшей инфлюэнцей, готовился уже к смерти, однако же болезнь ушла вдруг, исчезла без последствий, как по мановению волшебной палочки. Когда же я пришел в себя, выяснилось, что вы уже совсем неподалеку. Я счел это благоприятным знамением.
– Предположим. Однако зачем-то же великий Копт послал вас ко мне.
– Да, мне велено спасти вас, ибо здесь у вас, говоря языком посвященных, точка бифуркации.
– Что? – переспросил Эжен де Богарне.
– Критическое состояние системы, при которой система становится неустойчивой относительно флуктуаций, и возникает неопределенность, – устало проговорил я, удивляясь, что столь очевидные понятия нужно объяснять масону столь высокого градуса посвящения. Впрочем, минусовой градус за отсутствующими в доме окнами несколько оправдывал подобную непонятливость. – Станет ли состояние упомянутой системы хаотическим или она перейдет на новый, более дифференцированный уровень упорядоченности – вот в чем вопрос! Я не стану обрисовывать вам, мой генерал, все ветви аттрактора, но скажу просто: от того, какой путь вы сейчас выберете, зависит не просто, удастся ли вам дойти до Смоленска или же нет, во многом от этого зависит дальнейшая судьба Европы, да и России тоже.
Принц де Богарне поглядел на меня долгим изучающим взором.
– Полагаю, вы не шутите, – подытожил он свои наблюдения.
– Признаться, не вижу тут повода для шуток. Кстати, помнится, в Париже ваша маменька имела обыкновение посещать девицу Ленорман и интересоваться у нее будущим. Не так ли?
– Так и есть.
– Сия девица когда-либо ошибалась?
– Насколько мне известно, никогда.
– Тогда заклинаю вас, доверьтесь мне, как ваша маменька доверилась мадемуазель Ленорман. Впрочем, к чему далеко ходить, вспомните, совсем недавно, когда армия только выходила из Москвы, в монастыре под Звенигородом вам приснился странный, чтобы не сказать невозможный, сон. Вам приснился некий благообразный старец, который сквозь запертые двери зашел в комнату, в которой вы спали, и, остановившись над вами, он сказал: «Не вели своему войску расхищать монастырь. Если ты исполнишь мою просьбу, то Бог помилует тебя и ты возвратишься в свое отечество целым и невредимым». Сон этот был столь похож на явь, что ваше высочество немедля открыли глаза, но обнаружили, что дверь, как и прежде, заперта и никакого старца поблизости не было.
– Все так и было, – ошарашенно пробормотал Богарне.
– Вы отдали приказ не трогать монастырь и, спустившись в храм, обнаружили икону с ликом, удивительно похожим на тот, что вы видели во сне. Это был святой Савва, не так ли?
– Так, – едва слышно проговорил оторопелый принц.
– Тот, кто меня послал, знал, что подобное случится, еще до того, как сие произошло. Ну, уж поскольку от Бога вам обещано спасение, я здесь перед вами и заклинаю услышать то, что я вам скажу.
Принц заложил руки за спину, как это нередко делал его отчим, и уставился на меня, обдумывая происходящее. Я молчал, понимая, что довериться незнакомцу, пусть даже и приводящему в подтверждение сказанного факты, никому, кроме самого его, не известные, – дело непростое. А уж для человека, занимающего один из главнейших постов во Французской империи, так и вовсе противоестественно. Но вера в чудо, доставшаяся ему в наследство от страстной креолки Жозефины, все же жила в нем и проявляла себя довольно бурно, порою заставляя умолкнуть холодный рассудок. И то, что в Париже во дворце выглядело бы обычным фокусом, каким-нибудь хитрым шарлатанством в духе того же Калиостро или девицы Ленорман, здесь, в руинах замковой башни имения Вакселей, виделось настоящим чудом, не имевшим, а главное, не требующим сколь-нибудь внятных объяснений.
– Хорошо. – Принц устало подошел к окну, студеный ветер трепал края попоны, закрывавшей лишенный рам проем. Он привычно кинул взгляд во двор, желая поглядеть на вьюгу за окном, все более и более погружающую в белый саван грязно-бурую от недавних прогалин оттепели землю. – Хорошо, – повторил он, – я вас слушаю.
– Вряд ли стоит говорить вам, что вы в западне, – придавая лицу соответствующее положению дел выражение, произнес я. – Впереди – казаки Платова, на флангах – кавалерия Милорадовича. Позади Кутузов с основными силами. Конечно, италийская армия славится отвагой, но полки обескровлены, изнурены холодом и недоеданием.
– Лейтенант, я это знаю и без вас, – с досадой отрезал принц Богарне.
– Не имею в этом ни малейшего сомнения, но вынужден обрисовать ситуацию. Чтобы мы говорили на одном языке.
– Прошу вас, – Богарне скривился, будто от изжоги, – переходите к делу. Что бы ни сулил завтрашний день, я еще хочу выспаться.
– Разумно, весьма разумно. – Я склонил голову. – Тогда сразу к главному. Завтра впереди вас ожидает крайне неприятная переправа. Река там протекает в урочище. Оба берега высокие, течение быстрое, лед еще не стал, склоны чертовски скользкие. И что самое противное, казаки вас будут ждать именно там, потому что другой дороги к Смоленску здесь нет. А у вас тяжело груженный обоз.
Принц сузил глаза и впился в меня взглядом, полным недоброй подозрительности. Еще бы, как предполагалось, информация о том, что груженые возы полны золота и драгоценностей, награбленных в Москве, – одна из строго охраняемых тайн французской армии. Впрочем, как тут сохранишь тайну – тяжеленные возы с охраной, дежурящей без передыха с утра до вечера, с вечера до утра, видны невооруженным глазом. Навряд ли там оружие и боеприпасы или же провизия – не сложно отследить, что из возов ничего не берут и туда ничего не кладут.
– Так вот, – продолжил я как ни в чем не бывало, – добыча, которую вы везете, станет камнем на шее. Завтра она достанется казакам, и, увы, я больше ничем не смогу помочь вам самому.
Должно быть, мои слова не расходились с данными разведки, потому как оспаривать мои слова принц не стал. Лишь произнес, едва двигая губами:
– Как бы то ни было, я обязан идти. Если завтра нас ждет последний бой, значит, мы сразимся, и сразимся достойно.
– Нет, – отчеканил я, – завтра вас ждет спасение, потому как вы проявите достаточно мудрости, чтобы понять – не всякое сражение можно выиграть, но и проигранное сражение еще не определяет проигранной войны. Ваш победоносный отчим, наш император, вступил в Россию, надеясь сокрушить ее в одном-двух решительных сражениях. Сражения произошли, и по большому счету их можно считать выигранными, но война проиграна.
– Это не так, – вспылил Богарне. – Скоро Великая армия соберется в Смоленске, там ее ждут припасы и зимние квартиры. Это все проклятая зима…
– Это не зима, это еще осень, – покачав головой, поправил я. – Зимой в Российской империи от нашего воинства останутся лишь пленники и трупы. И постарайтесь запомнить: то, что я вам говорю, – абсолютная истина, как бы печально это все ни звучало. В Смоленске нас ждет крушение многих надежд и окончательный развал армии. То, что будет отступать от Смоленска, – будет лишь тенью войск, с победой обошедших всю Европу. Более того, ноябрь еще не закончится, когда наш великий император с огромными потерями, отступая, с боем перейдет через Березину, а вскоре после этого бросит остатки армии и умчится в Париж. Впрочем, не в первый раз. Так же когда-то он бросил остатки армии умирать в Египте. Да, скоро он соберет новое войско, не столь великое, но все же еще вполне способное побеждать. А здесь он оставит во главе армии Мюрата, но тот тоже скоро бросится наутек, и командовать остатками, или, вернее сказать, разлагающимися останками Великой армии будете вы, мой генерал. А ваш отчим, не так давно с пеной у рта ругавший вас за то, что вы упустили армию князя Багратиона, будет вам из столицы писать, сожалея, что сразу не передал командование вам.
Я умолк, глядя на обескураженного Богарне. После убедительных демонстраций моего «сакрального знания» не верить было как-то неосмотрительно, и все же верить в услышанное чертовски не хотелось.
– Зачем вы мне все это говорите? – наконец выдавил он.
– Я обязан спасти вас, и этот приказ, как все прочие, не обсуждается.
– А если я откажусь?
– Позвольте, я еще ничего не предлагал. Но отвечу вам и на этот вопрос. Не пройдет и дня, как вы познакомитесь с русским князем Трубецким. Полагаю, вам доводилось слышать это имя. Но хуже того, вы не исполните вашу миссию.
– Миссию? – удивленно переспросил де Богарне.
– Именно так. Но о ней я скажу несколько позже, по ту сторону Немана.
– Надеюсь, она не противоречит канонам чести?
– Полагаю, даже ваш дядя Франсуа, маркиз де Богарне, пламенный роялист и поборник старого дворянства, прозванный в отличие от своего покойного брата-республиканца, вашего отца, месье, «верным Богарне», не нашел бы в этой миссии ничего предосудительного. Но говорить об этом покуда бессмысленно. Лучше поговорим о спасении вас и большей части остатков 4-го корпуса от почти неминуемой гибели.
– Говорите.
– Большую часть возов вам надлежит оставить под мою ответственность. Куда они денутся впоследствии – не суть важно.
– Но это золото империи! – перебил Эжен де Богарне.
– Это награбленное русское золото. А как говорят в этой стране: «ворованное впрок не идет». Как я уже сказал, вы погибнете, золото достанется казакам или же передовым отрядам Милорадовича – только и всего. Я же могу вам дать слово дворянина, что золото не пропадет и, более того, еще послужит нашей общей пользе. Но не сейчас. После крушения империи. Так что в известной степени можете считать, что, осознав безвыходность ситуации и невозможность дальнейшей транспортировки сокровищ, вы поручили верному офицеру позаботиться о том, чтобы надежно спрятать их до поры до времени. И прошу вас, не беспокойтесь о реакции отца, очень скоро он будет требовать подобного шага от всех своих военачальников. Но у них это будет судорожная попытка избавиться от лишнего груза, у вас же – разумная предосторожность.
Принц молча кивнул, продолжая слушать.
– Я вижу, это не вызывает у вас особых возражений. Тогда я продолжу. Мои люди поблизости обнаружили брод, возы там не перевезти, они застрянут. Но перебраться на противоположный берег в довольно удобном месте вполне реально. Поэтому я предлагаю вам отобрать самую незначительную часть обоза и с отрядом прикрытия пустить их по тому маршруту, которым вы собирались идти. Наверняка казакам о нем хорошо известно, и потому они не удивятся, обнаружив обоз на переправе. Не удивятся и атакуют. В этом случае отряду прикрытия стоит броситься в бегство, спасая жизни, оставив возы торчать на переправе, как пробка в бутылке. Дележ награбленного надолго займет головорезов Платова, а забитая переправа не даст им продолжать свой поиск на этом берегу. Тем временем мои люди помогут вам безопасно переправиться, и вы продолжите движение на Смоленск, чтобы на собственном опыте убедиться в моей правоте.
– Что ж, звучит убедительно, – задумчиво сказал Эжен де Богарне.
Я достал золотой брегет и щелкнул крышкой.
– Нам желательно выступить не позже шести утра, а стало быть, до пяти я готов ждать ответ. А сейчас был бы весьма признателен вам, ваше императорское высочество, когда б вы распорядились о ночлеге для меня и моего отряда.
– К сожалению, с жильем у нас плохо. – Принц развел руками. – Но я распоряжусь, чтобы вам выделили место в комнате, где отдыхают офицеры моего штаба.

Зарю остатки 4-го корпуса встречали тихо, без обычного, положенного в эту пору сигнала трубы и резких команд, отдаваемых сержантами, приказ его императорского высочества гласил абсолютно недвусмысленно – избегать всякого шума. Еще хмурое ноябрьское солнце не выкарабкалось из своей берлоги, не вычертило грязно-серый круг на горизонте. Колонна двинулась по указанному мной тайному маршруту. Я смотрел ей вслед, думая про себя, как-то мы впредь еще встретимся с принцем? Мой план удался сполна, однако же, на удивление, я не чувствовал ни малейшего удовольствия от столь ловко провернутого дельца. Я стоял на крыльце некогда роскошного барского дома, глядя вслед возничим, трогавшимся в сторону переправы. Забив возами, полными дров из деревьев начисто вырубленного сада, и без того хлипкий мост, они должны были стремглав бежать обратно, будто бы гонимые страхом. А вот когда к возам устремятся казаки, с высокого берега их встретят метким огнем королевские велиты. Таков был план. Он был похож на задуманный мной и все же имел существенные отличия: прямо сейчас гусары Чуева должны были разгородить путь отхода принцу де Богарне, затем уйти в сторону, чтоб не попадаться ему на глаза, и в тот момент, когда отвлекающий отряд будет готовиться к бою, гусары с саблей на ура возьмут его ударом с тыла, не давая врагу опомниться. Я же в это время…
– Ваша светлость, – парнишка, таскающий в дом сырые охапки хвороста, прикрываясь вязанкой, обратился ко мне, – прикажете начинать?
– Беги к Афанасию Михайловичу, пусть телеги подгоняет.
Кашку я заметил еще на въезде в деревню. Вернее, не заметил, услышал, как и было условлено, он крикнул встревоженным вороном два раза, затем еще три. Я словно от неожиданности выронил кисет, выругался, соскочил с коня и, нагибаясь, чуть заметно указал на высившийся на холме господский дом. Что уж, как и кому он говорил, как объяснился с уставшими голодными итальянцами – одному богу известно. Однако едва ли не до утра поблизости стучал его топор, и его худощавая фигурка то и дело мелькала в сенях.
– И вот еще, на обратном пути заскочи в деревню, скажи, чтоб пока сидели тихо, как мыши под метелкой. Решат сюда лезть – прикажу стрелять картечью.
– Да как же так? – ужаснулся Кашка. – Как же можно, свои ведь?!
– Свои выполняют приказы, отданные во благо нашего с тобой общего Отечества. А грабить и мародерствовать – тут своих нет, есть грабители и мародеры. А будут ли они французами, русскими или вон итальянцами – ни мне, ни картечи до этого дела нет. Так что пусть покуда по избам сидят, как наш обоз уйдет, разрешаю начинать самоуправство.
Я кивнул в сторону дома. Там, оставленные на милость наступающего противника в холодных стенах разгромленного особняка, находились более трех десятков раненых и обмороженных солдат Великой армии. Впрочем, у кого бы сейчас повернулся язык назвать эту толпу плохо вооруженных, изможденных, зачастую потерявших людской облик прямоходящих не то что Великой, но и просто армией. И все же остатки полков, бригад, дивизий и корпусов упрямо двигались навстречу смерти, будто видя спасение в том, чтобы держать строй и брести, брести по завьюженной раздолбанной обледенелой русской дороге, стараясь позабыть недавний московский триумф. Высоко поднявшись, больно падать.
Невзирая на мое предупреждение, крестьяне все же предприняли, правда, довольно робкую, попытку пошариться в барских руинах. Но, увидев пушечный ствол, развернутый на дорогу, и меня с пальником в руках возле орудия, решили отложить «экскурсию» до лучших времен. А не прошло и получаса, как двор был заполнен моим крестьянским воинством. Я старался не подавать виду, никак не выказывать свое волнение. По сути, для всех этих бородачей, с кряхтением перегружающих тяжеленные ящики на сани-розвальни, наставал момент высочайшей истины. Хотя, поди, никто из присутствующих даже не подозревал об этом. И уж точно выражения такого не знал, вряд ли мог себе представить. Конечно, прошедшие со мной бок о бок все беды и радости партизанской жизни, они верили в меня, как в Бога. И тешили себя благой надеждой на скорое освобождение, на выкуп по окончании войны. Но все же человек слаб, а соблазн велик. На деньги, которые им сейчас предстояло увезти и спрятать, не то что можно выкупиться самому, но и прикупить, не жлобясь, средних размеров губернию.
Я бы с радостью сделал все сам, однако же это было попросту невозможно. А значит, следовало кому-то довериться. Выбор всегда непростой и рискованный. Вот, скажем, ротмистр, человек долга и чести, вне всякого сомнения, он положит жизнь свою, а если надо, то и своих гусар, лишь бы с триумфом доставить отбитое у врага имущество в столицу. И все равно, наградит государь имением, крестом или попросту даст целковый на водку, когда-нибудь, сидя перед очагом, будет рассказывать внукам о том, как спас немыслимые сокровища для родной земли, и готов будет вызвать на дуэль всякого, кто усомнится, не прикарманил ли он, часом, по дороге хоть ломаный грош. И не просто вызвать, а и пристрелить, не особо задумываясь о последствиях. Инородцы мои, ныне указывающие потрепанным батальонам и эскадронам 4-го корпуса, – тоже народ вроде бы верный и жизнью тертый. Но вот эта тертость и настораживала. Эк они вскинулись, услыхав, что каждый выживший получит аж по пятьдесят тысяч! Здесь верность верностью, а о выгоде забывать нельзя! Выгода – настоящая религия цивилизованной Европы, сулящая воздаяние уже в этой осязаемой и, может быть, единственной жизни. И хотя дары этой богини суть штука эфемерная, служат ей порой страстно, позабыв обо всем и не гнушаясь ничего. А значит, выбор невелик. Как ни крути, а все же крестьяне.
Вскоре после обеда, вернее, обеденного времени, в имение примчался ротмистр Чуев со своими гусарами. Увидев скачущих всадников, местные крестьяне, запущенные наконец в господский дом, опрометью ринулись по домам, честя на ходу коварного поляка, сиречь меня. То, что к этому моменту я уже сменил мундир на партикулярное платье, роли не играло. Кто-то из людей Афанасия Михайловича невпопад назвал меня по имени-отчеству, но даже это не помогло. Для крестьян я все равно оставался поляком, а раз поляком, то, само собой, и коварным. К тому моменту, когда Чуев, горя праведным гневом, примчался в Заселье, на заднем дворе валялось тридцать два раздетых до белья трупа с размозженными головами.
– Это еще что? – оглядываясь на скрюченные трупы, бросил он.
– Мертвецы. – Я пожал плечами, недоумевая, что может быть непонятного в этакой картине.
– Экий умник! А то я сам не вижу. Это что же, ты их так?!
– Нет, крестьяне.
– Но ты дал им расправиться с пленными солдатами?
– Я проследил, чтобы их убили быстро.
– Сергей Петрович. – Ротмистр спешился и подошел ко мне вплотную. – Князь, как хотите, хоть режьте – я требую объяснений!
– Хорошо, – с готовностью ответил я. – Эти бедолаги в любом случае были обречены. Лечить их крестьяне не могли, да и не стали бы, продовольствия у них не хватает даже на собственные семьи, французская армия, знаете ли, шляясь по этой дороге туда-обратно, изрядно подъела весь имеющийся провиант. После нашего ухода вплоть до возвращения хозяина имения подполковника Вакселя сюда уже вряд ли кто зайдет. Так что у них, – я кивнул на трупы, – выбор был невелик: умереть быстро от праведного гнева, с позволения сказать, праведных сеятелей и хранителей Руси или же сдохнуть медленно от холода, голода и ран. Что же касается всего остального, вас, должно быть, интересует, что за странный маневр вам пришлось сегодня предпринять.
– Странный маневр?! – И без того гневное лицо гусара вспыхнуло будто пожар Москвы. – Вы это так называете?! Я, русский офицер, своими руками разметал дорожку для пасынка Наполеона и его недобитков! Я обеспечивал его бегство из западни, а вы это называете маневром?
– Ну да, так и есть.
– Ну знаете ли… С меня довольно! Когда вы сказали, что собираетесь пробраться в ставку принца Богарне, я сперва решил, что вы лишились последних остатков ума. Я полагал, вы намереваетесь прикончить его или же, пуще того, взять в плен. Пожалуй, это был бы подвиг, достойный князя Трубецкого. Того князя Трубецкого, которого я знал прежде. Но нет, этого не случилось! Когда я наблюдал колонну Богарне, я все еще надеялся, что вы еще где-то там, быть может, увы, попали в плен. Но вас там не оказалось. Мы прихватили несколько отставших от колонны, и один из них сказал, что вы ночевали в доме под одной крышей с принцем! Ночевали под одной крышей с принцем, и с ним ничего не случилось! Ни с ним, ни с кем из людей его штаба! Князь, вы ли это, или, быть может, вас подменили?
– Я, можете потрогать.
– Да я б вам лучше морду набил! – вспылил гусар.
– Это лишнее, – поморщился я. – Да и сами знаете, пустая затея, – конфуз может выйти. Однако я не стану придавать значение словам, брошенным сгоряча. Конечно, смерть пасынка была бы для Бонапарта чувствительным ударом. Известно, что он сильно горевал после смерти генерала Дезе или же генерала Лассаля. Но эта скорбь не помешала ему побеждать. Смерть генерала Богарне тоже не в силах была бы изменить этого положения дел.
– Все это лишь слова.
– Вовсе нет. – Я попытался было положить руку на плечо боевого товарища, но тот резко отстранился.
– Если бы я не знал вас как отменного храбреца, Сергей Петрович, то решил бы, что вы попросту струсили.
– Не говорите слов, о которых придется сожалеть, – резко парировал я, начиная потихоньку злиться. – Сегодня уже можно сказать, что война полностью выиграна. Да, это не будет легкая прогулка до Парижа. Да, Наполеон еще доставит нам великое множество неприятностей, даже проиграв все, он будет продолжать выигрывать. Но это не изменит суть дела, он уже проиграл. Вы можете мне верить или не верить, но я это знаю точно.
– Я помню, – буркнул Чуев. – В день нашего знакомства вы предрекали наши пушки на Монмартре.
– Так и будет. Не завтра и не послезавтра, но будет обязательно. И очень надеюсь, что мы с вами до этого доживем. А вот то, что принц Богарне доживет до этого дня, я вам могу сказать определенно. Более того, решая будущее устройство Франции, наш государь император будет видеть принца Эжена одним из основных претендентов на престол. К сожалению, англичане предпочтут и продавят очередного ничтожного Бурбона – Людовика XVIII. Я полагаю это большой ошибкой. И думаю, ее возможно исправить. Но для этого нужны деньги, люди и искреннее желание принца играть в ту игру, которая ему будет предложена.
– Вы что же, Сергей Петрович, хотите сказать, что этой ночью вам удалось привлечь на свою сторону архиканцлера Франции, пасынка Наполеона?
– Забавно, – глядя на снующих по двору крестьян, проговорил я, – Жозефина де Богарне выходила замуж за бригадного генерала, настолько бедного, что у него не было денег купить себе новые штаны вместо истершихся, сквозь которые проглядывали тощие ноги. Думаю, в ту пору у вас бы не возникло удивления, если бы мне или кому-нибудь иному удалось привлечь на свою сторону, как вы изящно выразились, его пасынка. Но стоило ему назваться принцем и надеть мундир, расшитый золотом, как церковная риза, у вас перехватывает дыхание? Поверьте, все это пустое. Главное, что Эжен де Богарне человек на своем месте и в нужный момент для блага нашего Отечества может занять позиции, куда более выгодные в отечестве своем.
Ротмистр Чуев покачал головой, махнул рукой и, резко повернувшись, направился к стоящему рядом коню.
– И вот еще, – вслед ему крикнул я, – с названием деревни промашка вышла. Уж простите, это я не намеренно, зарапортовался.

Глава 6

«Всякая война ведется ради последующего мира», – эту аксиому знает всякий, кто взял в руки оружие. И даже если не знает отточенную формулировку, подсознательно чувствует, что так оно и есть. Вот как мои славные воители под командованием рассудительного, неспешного, однако же отчаянно храброго Афанасия Михайловича. Те спят и видят, когда же наконец закончится эта нелепая бойня. Что им до континентальной блокады Великобритании, до императора Наполеона, да и до нашего отца-государя им, по-хорошему, дела нет. Он для них абстракция, сродни Господу, с одной лишь разницей – Владыку небесного не увидишь, как ни тянись, а повелителя всероссийского, ежели повезет, то все же своими глазами лицезреть можно. А если уж совсем удача привалит, то и удостоиться внимания Его Императорского Величества, доброго слова или же, того более, серебряного рубля с царским профилем.
«…Всякому известно, государь добр, и он обязательно даст волю своему народу, поднявшемуся на защиту Отечества против супостата-погубителя Европы и предтечи антихриста. Уж во всяком случае, тем, кто своеручно поднял дубину народного гнева, – как не дать? Заслужили ведь! А Русь испокон веку жила не законами с их параграфами да глаголями с ижицами, не чиновничьими вывертами да кляузами, а высшей справедливостью: достоин, стало быть, получи!»
Такими речами не раз пытался разговорить меня Афанасий, мужик прямой и разумный, тот единственный, кому я смог доверить сопровождение бесценной казны. Всякий раз я объяснял ему, что государь не только отец всем своим подданным, но и первейший из помещиков. А стало быть, отпускать на волю крепостных, пусть даже и сражавшихся против Наполеона, не пожелает. К чему ему сердить дворянство?
– Ну, так и вы ж, поди, не простого звания, – не желая мириться с очевидностью, настаивал Михалыч. – А вот ведь, обещались волей нашей озаботиться.
– Обещал, стало быть, непременно сделаю, – чеканил я. – Разве когда-то иначе бывало?
– О том речи нет, вашему слову от нашего брата вера железная всегда и во всем, – не сдавался крестьянский вожак, взволнованно теребя окладистую бороду. – Но ведь и иные-то господа тоже в великом числе против единого с нами врага нынче бьются. Нешто может такое быть, чтобы нынче они в нас собратьев по оружию видят, а назавтра – быдло немое, рабочую скотину?
– Умный ты мужик, Афанасий, а простых истин понимать не желаешь. Сам посуди, видел, сколько имений война в распыл пустила? Вон, то же поместье Вакселей, почитай, одни стены закопченные остались. Пожелают хозяева их вновь отстроить да краше прежнего сделать – где деньги брать? Так что кто из них и хотел бы крепостных своих отпустить, да побоится сам без штанов остаться. По миру с сумой идти кому ж охота? Так что очень скоро забудут прежние заслуги. Кое-где кое-кого по личному желанию барина за геройство, может, и освободят, но из сотен тысяч – лишь единицы.
Лицо Афанасия в этот момент делалось мрачным, он вздыхал грустно.
– Дай вам бог, Сергей Петрович, долгих лет жизни и крепкого здоровья. Вы-то нас, поди, не оставите.
– Не оставлю, – вновь и вновь обещал я.
Проходило время, и Михалыч вновь заводил этот разговор, будто позабыв о наших прежних беседах.
– …Но ведь, скажем, в войске государевом ежели кто рекрутом пошел, то ему после службы воля обещана, а мы-то не по набору, а своей волей, за веру, царя и Отечество…
Я только вздыхал и вновь заверял, что как бы то ни было и во что бы то ни стало выкуплю соратников на волю. Вот теперь их ждал скрытый марш под Москву, где в моем поместье Мещерское староста уведомлялся письмом о приходе каравана, о необходимости освободить для них господский дом и не вмешиваться в дела Афанасия и его людей. Староста и в прежние времена не стал бы перечить князю, но теперь, когда имя Трубецкого летело впереди самых лихих коней, и вовсе готов был душу заложить, лишь бы угодить грозному хозяину.
Однако поскольку, как уже говорилось прежде, война ведется ради последующего мира, наступило время позаботиться о нем, о том, как он будет выглядеть после того, как отгремят победные фанфары и высохшие лавры будут годиться разве что в суп.
Можно было не сомневаться, что русские войска, предводительствуемые Кутузовым, ведомые отличными, испытанными в боях генералами, неминуемо вытеснят жалкие остатки некогда великой армии с территории России. И хотя полководческий гений Наполеона по-прежнему не знал себе равных, ему все же было суждено подписать отречение и отказаться от дерзновенных планов переустройства Европы. И если императору, и уж тем паче его генералам, о столь дальних перспективах задумываться было рано, мне в самый раз было заняться подготовкой обустройства грядущего мира. Я сделал свой выбор, и теперь вопреки привычным шахматным правилам в этой игре, пройдя через все поле, ферзь, если принца Богарне можно считать ферзем, должен был стать королем. Вернее, императором.
Французская армия продолжала отступление. Отступала, жестко огрызаясь, преследуемая партизанскими отрядами и казачьими партиями, поджимаемая сзади войсками регулярной армии. Впереди звездой надежды маячил Смоленск, где, как виделось, и зеленым солдатам пополнение, и ворчунов старой гвардии ждали комфортабельные зимние квартиры и бесконечные запасы продовольствия. В полках судачили об огромных стадах крупного рогатого скота, закупленных в германских княжествах генерал-интендантом Пьером Дарю. Ветераны рассказывали молодым о том, насколько тщательно и скрупулезно тот снабжал армии во всех предыдущих императорских походах. Никто не сомневался в том, что зима в Смоленске позволит армии вновь окрепнуть и воспрянуть духом. Вот еще два дня марша, день, час…
Вот и Смоленск. Плача от радости, усачи-гренадеры, спешенные драгуны и гусары, артиллеристы, порою заменяющие в упряжках павших от голода коней, шли к месту недавнего побоища. Смоленск казался им землей обетованной. Но лишь казался – он был пуст. Закупленные Дарю стада исчезли бесследно. Вернее, некоторое количество разного рода чинов, действующих на растянутых коммуникациях французской армии, в том числе и я, могли рассказать, куда делась часть несметных стад, но все же уведенных, забитых и розданных нами крестьянам быков и коров было куда меньше, чем числилось их по бумагам.
Но и это было полбеды: приведя в Смоленск отборные полки старой гвардии, Наполеон щедрою рукой позволил им брать на складах столько, сколько они пожелают. Желания «ворчунов» оказались совершенно баснословными: они словно ели в три горла и пили, не просыхая. Перед остатками линейных полков, вошедших в город после старой гвардии, открылась безрадостная картина нищеты и запустения. Обещанные зимние квартиры превратились в ничто, а вместе с ними в ничто превратились и грозные совсем недавно корпуса императорской армии.
Мой «интернациональный» ограниченный контингент двигался в стороне от старой Смоленской дороги, получая сведения о перемещениях, информацию о движении войск от гусарских разъездов ротмистра Чуева. Алексей Платонович был зол и, не скрываясь, досадовал на свою новую роль во время наших нечастых в последнее время встреч. Он, чертыхаясь, на чем свет стоит клял «новые порядки».
– Сергей Петрович, – до хруста сжимая кулак, цедил он, – прежде вы хоть и вели себя как волк несытый, но хоть француза били. А нынче-то, нынче что – супостаты хороши вдруг сделались? Или же в Заселье принц Богарне волшебное слово шепнул, что вы теперь свою прежнюю ярость позабыли и плететесь на флангах без всякого толку?
– Вам бы, ротмистр, не пытаться меня оскорбить! А то ведь, не ровен час, и впрямь обидеться могу!
– И что с того? – не унимался Чуев. – Нешто дуэлью меня пугать вздумали? Так я в отличие от вас, Сергей Петрович, нынче каждый день под пулями хожу.
– Терпение, Алексей Платонович! Терпение. Всякому маневру свое время и свое место. Вон, когда Кутузов французов в Москву пустил, как его только не костерили. А теперь что же – как он задумал, так все и получилось.
– Вы бы, Сергей Петрович, себя с Кутузовым не равняли.
– Отчего же так? Или достойнейший Михайло Илларионович в поручиках не ходил? Или же для примера вождя наших дружин брать не годится? Всякому маневру свое время и свое место, – снова жестко повторил я. – Нынче солдат и лейтенантов давить без толку. Они и сами от мороза и голодухи издохнут.
– Так вам, что ж, сразу и генералов подавай? – насмешливо бросил гусар.
– Генералы – это хорошо. Однако я целю выше. А потому, любезнейший Алексей Платонович, как друга вас прошу, ибо приказывать не в моей воле, продолжайте наблюдение. Это как в засаде, только нам еще до «ура» и сабельных песен потерпеть надо. Вы уж потерпите, богом вас прошу! Гнев дурной советчик. Потом ведь стыдно будет, что напраслину на меня возводили.
В тот день нарочный от ротмистра Чуева примчался на взмыленном коне.
– Ваше благородие! – не спешиваясь, крикнул он. – Корпус принца Богарне покидает Смоленск.
– Сами видели?
– Так точно. Не корпус, одно название, исход из земель египетских. Одеты кто во что, обуты и того хуже, с лица все осунулись, пушек раз-два и обчелся, кавалерии почти нет, не маршируют вовсе, а так, бредут. А дорога-то после оттепели сперва раскисла, а потом опять подмерзла. Так что этакую колонну терзай – не хочу.
– Вот и хорошо. – Я улыбнулся доброй вести. – Вот только терзать француза мы сейчас не будем. Мы его подкармливать станем, чтоб резвее шел.
– Это отчего вдруг? – опешил нарочный и осекся: – Простите, ваше благородие, глупое спросил.
Я кивнул и повернулся к Ротбауэру, флегматично покуривающему свою неизменную трубку.
– Ну что ж, Рольф, самое время почувствовать себя воинами Великой армии. Надевайте мундиры. И вот еще что: загрузите-ка пару возов мукой и мясом.
– Вы что же это, серьезно?
Ротбауэр, буде у него такая возможность, непременно измерил бы мне пульс, температуру, а заодно и поинтересовался бы, не съел ли я на ночь чего дурного.
– Серьезно, серьезно, – кивнул я. – И вот еще что, – я смерил взглядом его, а заодно и прочих моих иноземцев, – у вас есть полчаса, чтобы привести себя в порядок. Вы должны напоминать образцовых солдат, а не разбойников с большой дороги. Мы все же отправляемся на встречу с принцем, осунувшихся небритых морд ему и вокруг хватает. Как говорят в России, встречают по одежке, а уж как провожают непрошеных гостей, вы и сами видите.
Спустя полтора часа сани, запряженные тройками свежих рысаков, вылетели с раздолбанного проселка на тракт, сопровождаемые крошечным отрядом опрятно одетых и снаряженных по форме солдат Великой армии. Шедшие в передовом охранении италийцы ринулись было к саням, груженным снедью, чтобы провести немедленную экспроприацию, но тут из-под вздернутой наземь дерюжины прямо в лица им глянул совиный глаз орудия, установленного на третьем возе.
– Еще один шаг, и на обед у вас будет горячая картечь с пороховым дымом, – пообещал соотечественникам Гастоне Маркетти. – Пошлите человека к его высочеству, сообщите, что прибыл лейтенант Пшимановский и настоятельно просит его принять.
Ледяной пронизывающий ветер заставлял солдат и офицеров кутаться в то, что удавалось добыть по дороге: крестьянские армяки, барские шубы, дырявые армейские плащи и шинели. Снег то и дело срывался с низких серых туч и, будто воюя на стороне русских, валил, силясь залепить лицо, запорошить глаза и нос. Несмотря на буйство стихии, маршал Богарне продолжал оставаться в седле, с упорством истинного полководца демонстрируя поредевшему корпусу образец несгибаемого мужества.
– Лейтенант? – увидев меня, проговорил он, сметая с бровей и ресниц налипший снег. – Вот не ожидал увидеть вас здесь!
– Отчего же? – удивленно спросил я. – Разве в исполнении обещаний есть что-то небывалое?
– Вы и так исполнили все, о чем говорили: переправа через Вопь и дорога до самого Смоленска были относительно безопасны. Если, конечно, не считать всего этого. – Он обвел рукой заметенный снегом лес, увешанные сосульками ветви деревьев и окоченевшие трупы на обочине дороги.
– Уж извините, но не в моих силах отменить морозы или остановить снег, но я доставил вам продовольствие и несколько тулупов.
Глаза маршала радостно вспыхнули, и мне даже показалось, что я услышал, как заурчало у него в животе. Но в ту же секунду он взял, да что там, схватил себя в руки и без жалости пресек естественный для всякого голодного человека порыв.
– Я весьма благодарен вам, лейтенант! Окажите любезность, передайте одежду и снедь в госпиталь, там они нужнее.
– С вашего позволения, мой принц, я все же вынужден настаивать, чтобы часть еды вы все же оставили себе.
– Я не могу, не должен этого делать.
– Напротив, обязаны. Что толку от самого могучего тела, если оно лишено головы? А с толковой головой и самое ослабленное тело имеет шанс выжить.
Богарне невольно улыбнулся моим словам.
– В конце концов, – продолжил я, – разве вам не был обещан благополучный исход из России и возвращение во Францию? Не станете же вы покушаться на мою честь, мешать осуществить данное слово?
Маршал печально кивнул.
– Стало быть, теперь вы что-то вроде моего ангела-хранителя?
– Боюсь, что в Великой армии не предусмотрена такая должность.
– Так и есть. Что ж, весьма благодарен вам за щедрые дары, прошу вас, присоединяйтесь, я с интересом послушаю ваши новые предзнаменования, прежние сбылись с удручающей точностью.
Я повернул коня и пристроился рядом с принцем.
– Итак, мой дорогой «месье Ленорман», что ждет нас впереди?
– Как говорят в России, у меня есть две новости, хорошая и плохая. Впрочем, хорошую я уже вам сообщал: вы останетесь живы. Плохая: из всего корпуса из России уйдет менее трех тысяч человек. Из них вам удастся собрать чуть больше тысячи, которые сохранят хотя бы условную боеспособность. Генералы будут командовать взводами и старшие офицеры занимать место в строю с ружьем в руках вместо выбывших солдат. Такова правда, она неприятна, но, зная ее, вы можете предпринимать зависящие от вас шаги. Впрочем, пока что от вас зависит немногое.
– Что же?
– Спасение тех, кто вам поверил. И вынесение горького, но столь необходимого урока из этой ужасной кампании.
Принц Эжен промолчал, вновь смахнул налипающий на лицо снег. Мы остановились на обочине, несколько адъютантов и десяток отощавших драгун королевы на изможденных конях составляли личный эскорт вице-короля Италии. Богарне смотрел, не отрываясь, на проходящие мимо остатки или же, вернее сказать, тени полков.
Устало поднимая головы, солдаты нестройно и все же явно от души приветствовали своего повелителя, и тот в величественном молчании приветствовал их, давая увидеть всем и каждому, что их генерал здесь, с ними, и не оставит их в столь трудный час.
– А что, лейтенант, – наконец прервал он молчание, – вы, как я понимаю, обшарили всю округу в поисках продовольствия?
– Так и есть, – не покривив душой, подтвердил я.
– Не доводилось ли вам слышать о местонахождении известного душегуба и разбойника, именующего себя князем Трубецким?
Я чуть было не возмутился, что это еще за «именующего»?! Но в зрелом размышлении был вынужден согласиться с подобной формулировкой.
– Как же, наслышан. У поляков, как известно, к сему принцу отдельный счет.
– Да, так и есть, – настраиваясь слушать, кивнул вице-король. – История с похищенной шляхтинкой… И что же слышно о нем?
– Могу сказать одно: он здесь где-то поблизости и как обычно атакует, когда его не ждут.
– Все верно. Внезапен и безжалостен подобно нильскому крокодилу. Слышали, нынче он пожег деревню? Тамошний староста согласился за вознаграждение собрать провиант для французской армии, он спозаранку атаковал поселение, истребил отряд фуражиров, а заодно и крестьян, имевшихся на тот час в своих домах. Собственных же соотечественников! Воистину кровавое чудовище!
Чтобы скрыть удивление, я жестко прищурил глаза и сжал зубы. Кто бы ни был сей разбойник, каков подлец – прикрываться моей пусть и недоброй, но все же славой для своих мерзких делишек! Уж каким бы кровожадным нильским крокодилом я ни был, а все же предавать смерти и без того жизнью забитых крестьян, вся вина которых состояла в том, что, оказавшись на пути движения армии, они не хотели умирать, – гнусное злодейство! Да и, если подумать здраво, к чему бы, к чему убивать крестьян?! Разве что, – эта мысль обожгла меня, будто струя кипятка, – разве что крестьяне знали того, кто совершил налет. Возможно, это был кто-то из местных. Возможно, из помещиков и, быть может, даже из русских офицеров. Отставных или отставших от армии, но определенно из знающих службу…
– Ваше высочество, – наконец совладав с обуревавшим меня негодованием, проговорил я, – откуда стало известно, что этот налет, это отвратительное преступление совершил князь Трубецкой, а не казаки Платова или же партизаны того же Дениса Давыдова?
– И вам тоже представляется несообразным княжеский титул и столь гнусные действия?
– Как может быть иначе?!
– У нас в прежние времена, в лесах Вандеи, вполне себе подобное случалось. Он, поверьте, это он. Даже если бы имелись сомнения, князь как обычно пощадил одного из фуражиров и прислал его с приветом моему отчиму. Тому повезло столкнуться с нашим передовым разъездом.
– Ваше высочество, – я выдержал паузу, как подобает при серьезных ответственных предложениях, от которых подчас зависит и сама жизнь, – я был бы весьма благодарен вам, когда б вы дали мне документ, превращающий мой сводный отряд в ваш личный корволант для поисков и уничтожения сего преступника, попирающего законы как мира, так и войны.
– Вы что же, лейтенант, ищете смерти? – резко оборвал меня Богарне.
– Никак нет. Но Александра, та девушка… – я запнулся, не зная, как охарактеризовать любимую.
– Можете не продолжать, – вице-король чуть заметно усмехнулся, – я вас понимаю. И все же еще раз прошу вас, подумайте.
– Я все уже обдумал, ваше высочество. И прошу вас дать мне возможность истребить вражье отродье.
– А как же генерал Домбровский?
– Мы непременно встретимся с ним у переправы через Березину, и уверен, он не будет против.
– Что ж, лейтенант, я вижу, вы храбрый человек. Мне будет очень жаль, если вы сложите голову, но я не могу отказать доблестному офицеру в столь достойной просьбе. – Он кивнул одному из адъютантов. – Я выпишу вам такой документ.

Рольф Ротбауэр первый нарушил молчание:
– Экселенц, я было решил, что вы хотели отравить вице-короля. Ответный подарок, что-то вроде той водки, которой хотел угостить вас капитан Люмьер.
Мы находились в отдалении от бредших в сторону границы войск. Выданный мне документ призывал всех чинов французской армии и ее союзников оказывать возможное содействие командиру летучего отряда Зигмунду Пшимановскому и его людям. Под документом значилась подпись коннетабля Франции, вице-короля Италии, имперского принца Эжена де Богарне. Первый шаг в задуманном мною деле был успешно пройден. Но только первый из нескольких, рассчитанных мною.
– Зачем? – спросил я.
– Он все же командует целым корпусом, немалая потеря для Наполеона.
– И для Франции, – продолжил я. – Но для Франции куда большая, чем для ее императора.
– Это еще почему? – удивился мой верный соратник.
– Потому что для Бонапарта это будет потеря одного из многих генералов. Все генералы и маршалы империи лишь исполнители воли неистового Корсиканца, порой гениальные, порой довольно посредственные, однако же ни один из них не является кем-то незаменимым.
– А что же Франция?
– После окончания войны среди претендентов на трон Франции будет два бывших наполеоновских военачальника: нынешний шведский кронпринц, бывший маршал Бернадот, и пасынок императора Эжен де Богарне. Первого не пожелает сам французский народ, сочтя предателем, а вот против второго выступит архимошенник Талейран, и он сумеет убедить союзных государей, что лучшим вариантом является наследник Бурбонов Людовик XVIII – полное ничтожество и каналья. Но Талейран, которому черти в аду после смерти будут рукоплескать стоя, всегда заботился лишь о своей мошне, безопасности и сиюминутной выгоде. Быть может, тебя удивит, его выгода мне совершенно безразлична, и я считаю, что будущим королем или императором, это уж не мне решать, должен стать Богарне. Человека более разумного, благородного и в то же время имеющего основания для престолонаследия во Франции более не сыскать.
– Ишь ты, – Рольф покачал головой, – князь, я, быть может, скажу сейчас глупость, быть может, вас обижу, но уверены ли вы, что государю Александру есть дело до того, что вы считаете о французском престолонаследии?
– Уверен, что ему нет до этого дела, – не меняясь в лице, ответил я.
– Тогда что же, не проще ли было угостить его высочество крысиным ядом?
– Проще не значит лучше. И скажу тебе по секрету, мне тоже нет дела до того, что считают наш император и его венценосные собратья о дальнейшей судьбе Европы. Они вели здесь свою войну, я свою. И эта война продолжается.
– Что ж, экселенц, командуйте. – Рольф Ротбауэр расправил плечи.
– Привал окончен, отправляемся на поиски гнусного разбойника, посмевшего украсть мое имя!

Деревня, в которую наведался дерзкий похититель, казалась вымершей. Сожженные дома, трупы на улицах и во дворах. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – все местные жители были отправлены к праотцам ударами сабель или штыков, стреляли мало, то ли боялись привлечь внимание идущих неподалеку французских колонн, то ли просто берегли заряды. Для партизана порох и пули – совсем не то, что для солдат линейной пехоты. Здесь тыла нет, и ждать, что интенданты позаботятся и подвезут боеприпасы, не приходится.
Ротбауэр подобно гончей рыскал по дворам, осматривая распластанные тела. Наконец, закончив с этим пренеприятнейшим занятием, он вынес свой высочайший рескрипт:
– Их не мучили, просто убили, женщин, похоже, даже не насиловали. Очевидно, спешили.
Я молча кивнул, повторяя про себя: «Очевидно, спешили». Вероятно, так и есть, спешили и старались не шуметь. Скорее всего, это не французы. Неужто опять казачки постарались? Я вспомнил бедолагу корнета, умершего несколько дней тому назад. У того в голове не укладывалось, что русский воин, страж государев и защитник народный, способен на столь низкие преступления. К сожалению, у меня таких мыслей не было. И все же, все же, кого и где искать?
Я подъехал к высокому дубовому кресту, высившемуся на въезде в деревню. На нем, скорбно высунув язык, висел бородач лет пятидесяти, в рубахе и портках. Должно быть, староста – догадался я. Земля возле креста была занесена снегом, и все же можно было различить следы копыт, едва заметные, но все же различимые под еще не слежавшимся девственно белым снегом. Явно здесь были всадники. Но сколько и кто? Казаки – те вряд ли стали бы кончать старосту подобным образом. Да и вообще, к чему им заводиться с веревкой? Рубанул наотмашь – и вся недолга. А то и плетью с оттягом поперек спины так, что мясо с костей долой и хребет в куски. Нет, тут что-то другое.
Мой верный Кашка подскочил и выпучил глаза так, словно впервые увидел мертвеца.
– Ваше сиятельство, там, там…
– Что там-то? – нахмурился я.
– Там из колодца кто-то кричит, – затараторил мальчонка, – подмогу зовет. Может, из мертвяков кто? Мне дед рассказывал, что иные вроде как и совсем мертвые, а как тьма наступит, оживают, приходят, в дома стучатся и зовут так, что хоть плачь, до того жалостливо.
– Что за ерунду ты мелешь?
– Дед Пахом ерунду бы не сказывал, – назидательно подняв указательный палец, заявил мальчишка. – Да сами послушайте, ужасть, как страшно.
Я направил коня туда, куда указывал Кашка.
– Только ж трогать тех мертвяков нельзя, – продолжал тараторить он. – Они живого человека загрызают и кровь пьют.
– Куда ж пьют – белый день на дворе! – хмыкнул я.
– Ну так, а в колодце-то, поди, ночь, – не сдавался малец.
Возле прикрытого крышкой колодца уже хлопотали мои корсиканцы Доминик Огастини и Энцо Колонна. Увидев меня, обычно улыбчивый Доминик заговорил со своим невероятным акцентом, превращавшим французскую речь в сплошную загадку. По его словам выходило, что либо колодец заминирован, либо там девушка. Впрочем, в определенных случаях это было одно и то же.
– Вытаскивай, – скомандовал я.
Кашка скорбно поглядел на меня, перекрестился, отступил на шаг, но, устыдившись собственного испуга, вернулся на прежнее место. Корсиканцы налегли на ворот, и тот со скрипом начал вытягивать из темного жерла колодца толстую веревку. Вот еще один поворот, второй, третий, из колодца показалась русоволосая девичья голова. Увидев смуглых южан, девчонка, казалось, потеряла дар речи, в ужасе открыла рот и округлила глаза. Она бы, может, отпустила трос, однако же страх и холод намертво свели ее пальцы.
– Не бойся! – досадливо скомандовал я. – Не бойся, тебя никто не тронет. Кашка, принеси-ка ей тулуп и горжелки растереть.
Польская водка горжелка, как по мне, более всего и подходила для растирания, но ничего более пристойного в этих местах отыскать было невозможно. Мои корсиканские контрабандисты постарались извлечь девицу из колодца, та рыдала, стонала и Христом Богом заклинала не обижать ее.
– Я же сказал, тебя никто не тронет. Пошли в дом, перемерзнешь, от холода помрешь.
– Я не могу, – хлюпая носом, проскулила она. – Эти, ну, эти, всех убили. И отца, и мать, и брата с сестрой. Я сюда прыгнула, отец крышку прикрыл, и его потом…
Я оглянулся. Неподалеку, лицом в снег, лежало тело крупного мужчины. Судя по въевшейся копоти – деревенского кузнеца. От плеча и до грудной клетки поверх одежды проступал отчетливый сабельный след.
– Ты меня слышишь или нет?! – Я встряхнул ее. – Кто тут был?
– Князь Трубецкой и его люди, – выпалила девчонка.
– Тебя как звать? – невольно сжимая кулаки, спросил я.
– Праскева.
– Паша, стало быть. А меня – Трубецкой Сергей Петрович. И ни меня, ни моих людей тут не было. А теперь бегом в избу и рассказывай, что тут произошло!
По рассказу чудом выжившей Прасковьи, фуражиры явились в деревню чуть свет. Та находилась в пятнадцати верстах от почтового тракта, и чужаки сюда добирались нечасто. Этих, будто голодных волков, пустой желудок подвигнул на дальние поиски. Десяток солдат, оборванных, голодных, совавших какие-то бумажки, напоминающие плохо отпечатанные рубли, и без умолку твердивших: «Шер ами, шер ами». У них-то и оружия особо не было – на десятерых три ружья да пара сабель.
Староста на свете немало пожил и всякого повидал, и хорошо знал, что этакий сброд лучше не злить, себе дороже выйдет. А потому у него загодя короб с провизией готовый стоял. Нате, мол, возьмите и ступайте подобру-поздорову. Он тот короб выволок и только было порадовался, что легко отделался от чужаков, вдруг из лесу верховые. Один из них в стременах поднялся да как рявкнул:
– Я князь Трубецкой, бросай оружие!
Французы оружие побросали, каждому, поди, известно, что сопротивляющихся кровавый принц предает лютой смерти. Так-то хоть помрешь без мучений. Да и куда там воевать, с пустым ружьем да на пустой желудок? Староста начал было князю поклоны бить, а тот ему:
– Ты что же, паскуда, врага тут кормишь? Вся Россия кровью исходит, чтобы супостата задавить, а ты ему тут хлеба да окорока подносишь?!
И кулаком ему в лицо. Тот с ног долой, люди зароптали: мол, как же, ваше благородие, он ведь не от щедрости, не по корысти, а токмо ради того, чтоб жизни людские сохранить. Тут-то князь, ну то есть не князь, а главенник тамошний, совсем взлютовал и приказал своим верховым всех как есть кончать, в избах снедь забрать, все ценное в сани грузить, а саму деревеньку-то предать огню.
– Тут-то я к нашему колодцу и бросилась, – всхлипнула отогретая горжелкой девушка. Растирать себя она категорически не давалась, и потому вонючее, обжигающее пойло пришлось заливать ей внутрь. Что дальше – не видела, а только слышала, как тот самый князь, ну, то есть, конечно, не князь, а тот, другой:
– «Бектемиров, этого вздернуть в назидание! А ты ступай к своим». Тут он перешел на чужестранную речь, – сообщила Праскева. – А дальше только староста кричал, умолял жизнь ему сохранить, а потом крикнул так жалостно, и все стихло, только кони умчали и возы по снегу скрипели. А я так продрогла, что и рукой-ногой пошевельнуть не могла. Думала, богу душу отдам в том колодце.
– Понятно, – кивнул я, – Рольф, займись барышней, у нее явное обморожение.
– Слушаюсь, экселенц, но только тут своими силами не обойтись. Надо бы в лазарет.
– Надо бы, – хмыкнул я, – да где ж его взять? Разве только к Богарне в гости, но там и своих хватает.
Я собрался было выйти из закопченной от недавнего, слава богу, остановленного снегопадом, пожара избы и вдруг остановился на пороге.
– Скажи, эта фамилия Бектемиров, ты ее точно запомнила?
– Точно, точно, у нас помещик соседний с той же фамилией. Он в десяти верстах отседа, в Темирове живет.
– Оч-чень интересно, – процедил я, кладя руку на эфес сабли. Но в этот момент дверь распахнулась, и в сени ввалился Доминик Огастини. На этот раз на его лице не было и намека на улыбку, что, прямо сказать, случалось нечасто.
– Гусары! – закричал он.
– Что еще за гусары? – Я недоуменно поглядел на корсиканца.
Как и большинство людей его профессии, он готов был при необходимости лезть в любые самые рискованные передряги и вовсе не был склонен к панике.
– Что еще за гусары? – повторил я.
– Там, за околицей, – он махнул рукой.
Я выскочил на крыльцо, и впрямь, вращая над головами серебристые молнии сабель, на деревеньку в развернутом строю несся полуэскадрон изюмских гусар. Впереди, на буланом коне, мчал ротмистр Чуев. Его ментик, заброшенный за спину, развевался на ветру, как бывало всякий раз в предвкушении лихой рубки. Должно быть, в его мечтах схватка обещала быть жаркой, и потому заботиться о согреве представлялось ему не обязательным.
– Какого черта?! – не слишком любезно процедил я.
Чуев и его молодцы явно видели бойцов моего интернационального отряда и все же, кажется, и не думали останавливаться.
– Всем отступить за заборы! – скомандовал я, прыгнул в седло и направил коня навстречу боевому товарищу. – За заборы! Изготовиться, но без команды не стрелять! – крикнул я, не веря своим словам. Но увиденному, похоже, необходимо было верить. Я перевел коня с шага на рысь. – Алексей Платонович, потрудитесь объяснить, что здесь происходит?!
– Подпоручик Трубецкой, вы разбойник и предатель. Прикажите своим людям бросать оружие, иначе я истреблю вас всех безо всякого сожаления!
Ветер стих, и снег мелкими, серебристыми, искрящимися на морозе снежинками падал на землю, покрывая саваном черные пятна копоти и красные, вернее, уже буреющие кровавые следы. «Замечательная погода, чтобы умереть», – мелькнула в голове непрошеная и в общем-то идиотская мысль. Ротмистр Чуев явно не шутил. Я уже видел его глаза, они были темны от ненависти, и, как мне казалось, он только и ждет, чтобы я отказал ему, чтобы отдал команду к бою, чтобы от всей души рубануть меня и раскроить череп, как перезрелую тыкву.
– Сдавайтесь, и я обещаю до суда сохранить вам жизнь!

Ох, не зря Дед учил, что самые большие неприятности возникают из-за банального недопонимания. А что, вполне логичная картина: знаменитый душегуб принц Трубецкой, о котором французы скоро будут детям рассказывать сказки примерно как о графе Дракуле или Синей Бороде, заехал в деревеньку, жители которой по неразумию решили откупиться от французов какой-никакой снедью. Вот и решил этот упырь всех без разбору порешить и тем всех прочих отучить с врагами иметь дело. Вот и милейший Алексей Платонович наверняка себе в голове нечто подобное навоображал. Только какой же он сейчас милейший – ишь, как глазами блестит, чуть помедли – рубанет от виска до соска, и все, «прощай, немытая Россия». Но тут уж рассуждать времени нет, пора действовать.
– Алексей Платонович, – я демонстративно закладываю руки за спину и стараюсь говорить как можно спокойней и убедительней, – вы бы так на морозе-то не кричали, не ровен час – простудитесь, а нам с вами еще в Париж входить, у нас там в 14-м-то году на Монмартре встреча назначена.
Ротмистр Чуев удивленно осаживает коня прямо рядом со мной, продолжая держать саблю на отлете, будто пытаясь рубануть.
– Чтобы я, да с таким мерзавцем?! – уже без прежнего запала говорит он.
– Ай-ай-ай, Алексей Платоныч, к чему все эти словеса? Ежели вы кого-то всерьез решили убить, что мешает вам быть с ним вежливым? Прозвание «мерзавец» небось для супостата, разорившего эту деревеньку, припасли?
Ротмистр Чуев наконец опускает руку с саблей. Я натужно улыбаюсь, стараясь не подать виду. Сердце колотится как бешеное. Мне ли не знать, сколь горяча голова моего боевого товарища? Но, слава богу, не рубанул. Значит, все же до конца не уверен, где-то в глубине души таится надежда, что все же не я это злодейство учинил. Гусары, ожидавшие противодействия или же бегства, но никак не столь будничного приема, тоже уняли ход коней и теперь гарцевали на заметенной улице, растерянно оглядываясь, стараясь уложить в голове увиденное.
– Вы бы спешились, Алексей Платоныч. Раз уж вы карать приехали, то давайте уж вместе, как в былое время. Я тут как раз следствие веду, что за ублюдки под моим именем тут лютовать вздумали. Пожалуйте в дом. Какие ни есть, а стены и крыша над головой.
– В дом, – опасливо глядя на меня, буркнул лихой гусар. – Знаю я, какие фокусы у вас в доме бывают припасены.
– Ну что вы, честное слово, фокусы я и прямо тут показывать могу. – Я пожимаю плечами, разворачиваюсь, короткий взмах рукой – остро отточенный нож вонзается в дверной косяк. – Там наш единственный свидетель сейчас отогревается. Вернее, свидетельница, продрогла бедная. Еще б немного, и совсем бы окоченела. Благо, мы вовремя подоспели.
– Не единственная, – спешиваясь, бросил Чуев. – Мой разъезд видел, как тут лютовали. Издаля, вон с той опушки, а все же видел.
– И что ж, меня кто-то из людей твоих тут наблюдал?
– О том не говорили, – мотнул головой ротмистр. – Сказали, люд тут был в форме, кто в какой, и в крестьянских армяках тоже были.
– Ну, крестьян-то, сам знаешь, я от себя отослал, а вот с людьми в форме – тут вопрос поинтересней. Заходи в дом, есть о чем потолковать.

Село Темирово насчитывало сотни три домов, обращенных к улице узкими, как бойница, оконцами. Высокие заборы с крепкими воротами превращали главную улицу и примыкавшие к ней проулки в импровизированную крепость. Вал, явно недавно подсыпанный и укрепленный частоколом, довершал сходство населенного пункта с долговременным укреплением. Кроме обычной в селе церкви, восточнее, близ господского дома, тянул к нему указательный палец минарет старой мечети. Впрочем, даже если бы его не было, по самому названию можно было предполагать, что некогда на этой земле великие князья литовские, в том числе и мои предки, селили липиков, пришедших к ним на службу татар. Неведомо, пользовались ли мечетью по прямому назначению. Однако, как разглядел остроглазый Дунке, под куполом с полумесяцем, поблескивая время от времени окуляром подзорной трубы, прятался наблюдатель.
– Вот такие вот дела.
Ротмистр Чуев оглядел укрепления, будто среди русских снегов пред ним предстал оазис с пальмами и верблюдами.
– Кругом война, а чуть больше полудня маршевого перехода от тракта этакая тишь и благодать.
– Благодать, прямо скажем, условная, – тихо отозвался я. – Численность гарнизона этой крепостицы нам неизвестна, но вон там располагается четырехорудийная батарея. Верховых здесь, судя по рассказу Прасковьи, не меньше трех десятков, а уж сколько пехоты, можно только догадываться. В общем, нашими силами на ура не возьмешь.
Чуев согласно вздохнул, хотя и явно печалясь невозможности брать крепость в конном строю.
– Твоя правда, Сергей Петрович, но неужто ждать, пока наши дойдут, чтобы упырям этим кровь пустить?
– Помилуйте, господин ротмистр, я такого не говорил и думать не думал. Надо лишь с умом за дело взяться. Сам видишь, в этом гадючнике народ собрался по большей мере наш, уж во всяком случае, форму они российских полков носят. А что, если тебе сказаться передовым отрядом русской армии? После нашей победы им, как ни крути, жить захочется, а раз так, то, может, этот сброд и начнет тебе заливать, что от самого начала вражьего нашествия эту крепость держали и били врага не смыкая глаз, не покладая рук. Им же нужен будет человек, который впоследствии их командованию представит. Самим-то, поди, неудобно объяснять будет. А как в крепость войдешь, сообщи, что еще твоя разведка вернуться должна. Пусть они тебя угостят.
– Чем угостят? – перебил Чуев. – Тем, что у нынешних бедолаг отняли? Да у меня этот кусок в горло не пойдет!
– Алексей Платонович, порой из-за военной хитрости на такое идти приходится, о чем в иные времена и слушать тошно. В некой чужедальной стране один воин, чтобы вражеского полководца убить, цельный день в его отхожем месте просидел. А как тот решил над головой его присесть, то снизу и доверху копьем его пронзил.
– Фу, какие ты истории похабные рассказываешь! Да лучше голову сложить, чем этак воевать.
– Твоя правда, да только если бы полководец сей жив остался, многие б тогда головы сложили. А дерьмо хоть штука вонючая и противная, но и отмыться можно, и одеколонами запах отбить. А здесь все куда проще. Только ж в руках себя держи, на рожон не лезь. Пока суд да дело, расставь людей, чтобы готовы были по сигналу ударить. Я тебе нарисую как. А как с «разведки» вернусь, сразу и начнем.
Я покуда остаюсь в засаде наблюдать, как к крепостице отправляется гусарский разъезд, останавливается у ворот и окликает часового. Впрочем, часовые не дремлют. Судя по всему, в этом разбойничьем гнезде кто-то поставил дело весьма серьезным образом. Это не крестьяне-мародеры: набежали, убежали, что схватили, попрятали, не партизаны в исконном смысле этого слова, войсковая партия, действующая на коммуникациях в тылу противника. Здесь настоящий гарнизон. Вот только никаких дорог, никаких переправ, ничегошеньки, кроме самой себя, эта крепость не охраняет. От почтового тракта – полдня ходу, та дорога, что сюда ведет, военного значения не имеет. Не с чего бы тут этакий гарнизон держать. И что удивительно, французов сия фортеция абсолютно не беспокоит. Этак стоит себе и стоит. Может, все же не русские в селе засели? Может, у них с французами что-то вроде пакта о ненападении? Звучит, конечно, глупо, но ведь крепостица стоит и, по всему видать, всю войну этак спокойно простояла, а ведь летом сюда достаточно было послать батальон с батареей, чтобы выжечь это Темирово к лешему, до седого пепла. Нет, что-то тут не так, есть какой-то подвох. Я вновь и вновь проверял свой расчет, наблюдая продвижение гусар ротмистра Чуева. Изюмцы подъезжали к укреплению не спеша, важно, стараясь придать лицам выражение значимости. Еще бы, сейчас они не абы кто, не залетная шайка, а авангард наступающей русской армии. И все же, все же каждый из всадников подспудно ждал, что вот-вот еще несколько шагов, и со стены из-за заточенных бревен частокола свинцовым градом ударит залп. Вот подпустят чуть поближе, вот еще чуть-чуть, вот еще пару шагов…
Но залпа не последовало, вместо него из-за стены послышалось нестройное «ура!».
Кажется, сработало, – подумал я, глядя, как открываются ворота и всадники въезжают в село. Сейчас Чуев объявит о том, что еще должна вернуться разведка, и тем покуда себя подстрахует. Наверняка здешние разбойники решат дождаться возвращения разъезда. Ведь если речь идет о регулярных частях, то рисковать нельзя. Хоть один доберется до Ставки – и завтра на руинах крепости нечем будет поживиться даже голодным псам. А значит, нужно ждать сигнала, сидеть и ждать, невзирая на усиливающуюся метель, на мороз, сидеть, не подавая признаков жизни, лишь изредка давая возможность людям по единственной натоптанной уже тропе на четвереньках отползти подальше в лес и уж там попрыгать или вовсе справить нужду.
Я уже начал застывать, когда из лагеря послышалась старая солдатская песня: «Дело было под Полтавой, дело славное, друзья, мы дрались тогда со шведом под знаменами Петра!»
– Отлично, – прошептал я. – Значит, принимают как своих и сейчас будут садиться обедать. А за обедом практически наверняка все командование соберется в господском доме послушать Чуева. Гусарские байки, как известно, блюдо заливное. Как начнут заливать, так до полуночи не уймутся. Вот в разгар этой трапезы как раз и стоит нагрянуть. Лишь бы изюмцы до этого времени на радостях не упились, а то нелепая картина получиться может.
Трое гусар, оставленных ротмистром якобы для связи, галопом поскакали к воротам и осадили коней.
– К ротмистру Чуеву!
Ворота со скрипом отворились, из села доносились удалые песни и смех. Похоже, в крепости действительно радовались приходу соотечественников. Старший оставленной мне троицы, осанистый вахмистр, став перед командиром, доложил, что разведка возвращается без потерь, явно внутренне любуясь и собственной выправкой, и четким звучанием рапорта. Ротмистр оглянулся на хозяев и прикрикнул:
– Ну, так что же ты, скачи обратно, зови сюда! – Он вновь повернулся к собеседникам: – Вы уж не обращайте внимания на их мундиры, разведка она на то и разведка, чтобы самим притаиться и врагу не дать себя заметить. А притаившись, все видеть и слышать.
– Да, да, – закивал молодой уланский корнет вида столь грозного, что на поле боя его можно было выпускать без оружия.
Однако, не пользуясь столь редкой возможностью, корнет ни на минуту не расставался с оправленной в серебро восточной саблей и парой кавалеристских пистолей, лежащих прямо тут же на столе возле тарелок. Как уже знал ротмистр, сей кавалерист являлся также и хозяином имения, потомком мурзы Бектемира, некогда выехавшего на службу в Великое княжество Литовское. Думаю, что в образе ордынского мурзы сей русский помещик смотрелся бы весьма органично. Второй его приятель носил горский чекмень вместо мундира, однако же белокурые волосы и сталисто-голубые глаза не оставляли сомнений, что к горным джигитам сей абрек отношения не имеет. Впрочем, и произношение, и повадки, и манера рассказывать прошлогодние гвардейские анекдоты выдавала в нем офицера из тех, о ком порой говорят «столичная штучка». Но сейчас он все больше расспрашивал гостя об обстановке на всей линии боевых столкновений с проклятым Корсиканцем. И в тот момент, когда я вошел в обеденную залу, он меланхолично кивал головой в такт речам бравого ротмистра.
Стоило мне переступить порог, Алексей Платонович простер ко мне руку, будто любуясь собственным творением, и объявил:
– А вот и мой друг, о котором я столько рассказывал.
Самозваный джигит повернул голову и вскочил из-за стола, будто укушенный оводом.
– Сережка! Трубецкой! Вот нечаянная встреча! Ну что ты застыл, как засватанный?! Это же я, подпоручик Тышкевич!

Глава 7

Ну, вот и случилось то, о чем когда-то предупреждал Дед. Вернее, даже не предупреждал, так, высказывался гипотетически: «А что, если…» Стоявший передо мной подпоручик был навеселе и, похоже, искренне рад меня видеть. Во всяком случае, он активно размахивал руками, приглашая меня за стол, совершенно не подозревая об опасности, нависшей над его головой, впрочем, как и над остальными головами разномастного гарнизона этой бандитской крепостицы.
– Ну что ты смотришь букой? Ну да, признаю, шутка вышла дурацкая, так кто ж знать-то мог, что война начнется?!
Тут я начал догадываться, о чем говорит подпоручик. Должно быть, в ту роковую ночь «обмена» прежний носитель моего нынешнего бренного тела так мертвецки упился в связи с получением эполет подпоручика, что не вязал лыка и «давил храповицкого». А своя же офицерская братия, решив подшутить над перебравшим нашим благородием, отвезла его, в смысле уже меня, в лес и оставила там дожидаться «хмурого утра». Вот молодцы! Вот умники! Хорошо хоть волки неожиданным подарком не заинтересовались, а то бы закончилась моя цивилизаторская миссия в прямом смысле дерьмово. Я продолжал сверлить подвыпившего шутника недобрым взглядом, так что тот осекся и начал оправдываться:
– Я на ту поляну спозаранку примчался, да тебя и след простыл. Вот чем хочешь клянусь, пытался искать, всю округу с твоим и моим денщиками обшарил – все впустую! Даже следов не осталось. К Неману вышли, а тут французы! Федька с Гришкой в один момент полегли, я и сам насилу голову сохранил.
В моем возбужденном мозгу спешно прокручивался некогда вызубренный наизусть список офицеров лейб-гвардии Семеновского полка с их служебными формулярами. Вот, точно, есть: подпоручик Георгий (Ежи) Тышкевич пропал без вести в первый день войны. В списке значилось: «находясь в дозоре». Что ж, похоже, сей «пропавший без вести» чувствует себя вполне здоровым и даже с лица не спал.
– А вот, позволь тебе представить, – меж тем продолжал он, – мой добрый друг Искандер Бектемиров, корнет 5-го уланского Литовского полка и любезный хозяин этих земель.
Мужчина, разделывающий жареную курицу, лежащую перед ним на чеканной серебряной тарелке, недобро глядя на меня, молча кивнул.
Так, так, «литовские» уланы находились в резерве второй армии, сражались под Миром и Романовым, затем, после соединения первой и второй армий, – у стен Смоленска. Какая ж нелегкая занесла корнета на отчие перины?
– Ну что же ты, Сережка?! – Тышкевич вновь радушно распахнул объятия. – Старое позабыто?!
«Ежи Тышкевич, Ежи Тышкевич, – крутилось у меня в голове, – интересно получается, значит, ты оставил меня в лесу просто так, чтоб пошутить над собратом, а пан Комарницкий с сыновьями меня вдруг ни с того ни с сего нашли. Должно быть, посреди ночи по грибы, по ягоды ходили. А может быть, на самом деле все было по-другому? Быть может, желая выслужиться перед Бонапартом, миляга Ежи решил попросту сдать врагу русского князя Трубецкого? Род знатный, связи огромные, мало ли какая выгода от такого пленника может получиться? А уж затем, якобы отправившись на мои поиски, можно и тихо дезертировать. Оттого и следов моих денщики не отыскали, что на поляне их не было. Упившегося гвардейского подпоручика точно полено на телегу бросили, и вся недолга. Да вот только с Комарницкими прокол вышел. Мы с Чуевым оказались чересчур зубастой добычей. Я припомнил горящее имение пана маршалка, Александру, так не вовремя решившую прикончить ротмистра, и сердце закололо противной болью.
Как порою жестоко играет судьба с человеком. Казалось, еще совсем недавно молитвами Старцев я вступил в эту войну, подобно шулерскому тузу в рукаве, готовый сыграть на самой высокой ставке. И народы, втянутые в эту небывалую по размаху войну, представлялись мне наборами фигур разных цветов – диковинные шахматы, не более того. И вот Александра… Теперь это личная война, и, что странно и мной еще до конца не осмыслено, по большей мере война с самим собой.
– Ну же! – Тышкевич схватил бутылку шампанского и принялся откупоривать ее.
– Былое забыто, – подтвердил я, поднимая уголки губ в подобии улыбки. – С новым-то что делать?
Шаг к столу, еще один шаг, рукоять пистолета сама собой легла мне в руку. Одно движение, выстрел и хлопок вылетевшей пробки наложились друг на друга. Корнет Бектемиров рухнул на пол с простреленным лбом. Чуев вскочил, хватаясь за саблю. Ежи Тышкевич попятился, бледнея и не находя слов для ответа. В глазах его вместо прежнего радушия стояла туманная смертная тоска.
– Сергей Петрович, что это вы?! – обескураженно выдавил ротмистр.
– Сей корнет был дезертир и разбойник. Как же иначе?
– Все едино, на то суд есть, чтобы жизни лишать.
– Я нынче и есть суд, и палач, и приговор! А впрочем, ежели вам, друг мой, так нравится в судейские игры играть, то сейчас предатель и душегуб, некогда звавшийся офицером русской армии, огласит приказ, повелевающий его отряду сложить оружие. А уж вы, ежели пожелаете, вольны доставить всю банду в ставку. Вы ведь напишете такой приказ, Георгий Брониславович?
– Мстительная тварь! – рявкнул Тышкевич, находя применение бутылке шампанского, на мой взгляд, далеко не самое лучшее. Бутыль, расплескивая плоды трудов «вдовы Клико», устремилась мне в голову, однако в этот момент я уже оказался рядом с Ежи и коротко пробил ему крюк в печень. Без размаха, просто вложившись доворотом бедер. Подпоручик на мгновение застыл с удивленно распахнутыми глазами и открытым в немом крике ртом, затем, сложившись, будто перочинный нож, рухнул под стол.
– Это был неправильный ответ, – усаживаясь на лавку, сообщил я.
В этот миг дверь комнаты распахнулась, и в нее как ни в чем не бывало вошел престарелый камердинер. Не найдя взглядом хозяина, увидев макушку пытающегося выбраться Тышкевича, он по-своему оценил происходящее и сообщил чопорным, как это водится у камердинеров, тоном:
– Капитан Фавье к графу Тышкевичу.
– Это еще что такое? – процедил я, доставая бывшего однополчанина из-под стола. – К тебе тут французы в гости ездят? И с чего это ты вдруг графом стал? Ты уж определись: то ты князь Трубецкой, то граф Тышкевич!
– Будь ты проклят! – цедя слова сквозь плотно стиснутые зубы, проговорил бывший семеновец.
– Зовите капитана! – скомандовал я. – Ежи, а ты не отвлекайся! У меня сегодня на редкость дурное настроение, и я всерьез подозреваю, что это ты сдал меня из рук в руки врагам Отечества.
– Твоего Отечества, – процедил Тышкевич. – Не моего.
– Ну да, ну да, примерно так я и предполагал. Погоди, – прервал я сам себя. Я в недоумении поглядел на Чуева: – Как старик назвал француза?
– Капитан Фавье, – автоматически повторил он. – С ним полторы дюжины всадников и, как обычно, возки.
– Проклятье, только этого мне не хватало! Воистину, что за день сегодня такой!
Старцы, много и нудно говорившие о том, как трепетно и нежно следует менять историю, не создавая в ней непоправимых изломов и парадоксов, в своих рассуждениях сотни раз касались роли личности. Что-то вроде того, что всех бабочек, в силу необходимости, можно давить, все они равны перед сапогом, но некоторые значительно равнее остальных. И вот тут хоть по небу летай, но даже пыльцу с нежных крылышек не стряхни. Какова вероятность, что один из таких мотыльков залетит на огонек в эти буреломные чащобы? Да почитай, никакой! А вот надо же, залетел! Теперь, хочешь не хочешь, надо что-то с этим упрямым фактом делать. И не просто делать, это было бы полбеды, а на глазах у восхищенной публики: ротмистра Чуева и моего чертова однополчанина Тышкевича. И если для первого это всего лишь один из великого множества французских офицеров, на свою беду, попавшихся мне на глаза, то для второго… Вот об этом, пожалуй, стоит разузнать поподробней.
Камердинер, поклонившись, выходит из залы, и я вновь поворачиваюсь к Тышкевичу.
– Ты пиши, Ежи, пиши. – Я указываю на чернильный прибор, стоящий неподалеку. Судя по гербу на нем, это не Лелива Тышкевичей и уж подавно не герб Бектемировых.
– Какова гарантия, что я останусь жив? – дрожащим голосом спрашивает бывший подпоручик.
– Совершенно никакой, – честно говорю я. – Собственно, выбор невелик. Либо я тебя вздерну на воротах как изменника, дезертира и разбойника, либо расстреляю. Но так ты спасешь от расправы своих людей. И еще, если ты будешь откровенен и сейчас поможешь мне, я тебе обещаю и, полагаю, Алексей Платонович меня поддержит, никто в Ставке не узнает о твоих художествах, для всех ты пропадешь без вести в самом начале войны, и после нашей победы на твоем роду не будет лежать позорного пятна, и твое имение останется брату.
– Сестре, – автоматически поправил Тышкевич.
– Да, прости, запамятовал. Так вот, оно достанется сестре и не будет изъято в казну. Выбор за тобой.
Ежи молча кивнул, взялся за перо и обмакнул его в чернильницу.
– Сергей Петрович, нельзя же так, – приблизившись ко мне, возмущенно шепчет гусар, – все же однополчанин, русский офицер.
– Побойтесь бога, ротмистр! – нахмурился я. – Русский офицер разбойником, да еще и под чужим именем скрывающимся, быть не может. Либо одно, либо другое. Емельян Пугачев, к слову, тоже русским офицером был, однако же казнили его как вора и душегуба. Что же до чести полка, то я ей немалую услугу оказываю, принимая на себя и расправу, и тайну. Ибо каков позор: в лейб-гвардии, в самом ее сердце изменник и шпион завелся. Уж лучше пусть числится без вести пропавшим.
– И все же это неправильно, – буркнул Чуев.
– Правильно, неправильно, Бог мне судья. Тут, вишь ли, иное поле боя. Уж не обессудьте, ежели ромашки на нем в грязь втопчут. Не о них нынче речь.
Я принял из рук Тышкевича подписанный лист.
– Приказывать не смею, но, господин ротмистр, прошу вас принять капитуляцию гарнизона, счесть трофеи, а заодно и позаботиться о кортеже нашего французского гостя.
Человек, называющий себя капитаном Фавье, вошел в комнату, стряхивая с медвежьей шубы налипший снег. Под мышкой он держал увесистый резной ларец. Завидев понуро сидящего у стола Ежи Тышкевича, он с порога, даже не поздоровавшись, спросил:
– Жорж, у тебя в крепости полно русских гусар. Я уж было решил, что мы попали в засаду. Что ты опять удумал?
Я вышел из-за стола и направился к гостю.
– Не приписывайте ему чужих заслуг, Анри, – вглядываясь в лицо «капитана», бросил я. – Ничего этакого он не придумал, просто хотел перейти на службу императору Александру, как некогда перешел к Наполеону, и неудачно пытался выдать себя за партизана. Так что вы, как всегда, наблюдательны – это засада.
Лицо француза побледнело. Это было едва ли не самое невоенное лицо из всех, которые мне доводилось видеть за последние месяцы. И все же мой собеседник действительно имел офицерский чин французской армии и, хотя в последнюю кампанию не гарцевал, как в былые годы, в драгунском строю, все же занимал в Великой армии далеко не последнюю должность.
– Мы знакомы? – подозрительно глядя на меня, спросил он.
– С этого момента – да, и, полагаю, наше знакомство перейдет в настоящую дружбу, но сейчас вам лучше смириться с реальностью и попытаться удовлетворить мое любопытство.
– Если вы русский офицер, – понимая, что вляпался в неприятную историю, начал приезжий, – клянусь, я мало что могу сообщить, я всего лишь заурядный интендант.
– Ну да, ну да, – кивнул я. – Заурядный и ничем не замечательный. Анри Мари Бейль, начальник резервных заготовок Великой армии в Смоленске. Я ничего не перепутал?
Гость чуть слышно охнул, однако нашел в себе силы подтвердить очевидное.
– Если я добавлю, что вы племянник начальника тыла Великой армии генерала Дарю, полагаю, тоже не попаду впросак.
Мой собеседник вовсе спал с лица.
– Я так понимаю, это была засада на меня? Спасибо, Жорж, вот она, благодарность!
– Благодарность? – Я повернулся к бывшему однополчанину. – Разговор становится все интересней и интересней!
Ежи Тышкевич тупо, будто в оцепенении, глядел в столешницу, затем вдруг поднял глаза.
– Да, благодарность, вот, смотри.
Он демонстративно неспешно открыл ящик письменного стола и вдруг рывком выхватил оттуда что-то, я не успел разглядеть что. Но два выстрела слились в один. Лицо обожгло острой болью, пуля оцарапала щеку. Мой выстрел был точнее, и Тышкевич упал с простреленной грудью. На выстрел в комнату ворвался Чуев с обнаженной саблей.
– Что произошло, Сергей Петрович?!
– Сам виноват, – скривился я, утирая ладонью текущую по лицу кровь. – Надо было обыскать и связать. Нет же, в благородство заигрался. И всегда так бывает, когда не предпринимаешь должной меры безопасности. Анри, ради бога, скажите, что вы без оружия!
– У меня есть два пистолета, – честно признался пленник.
– Сделайте одолжение, передайте их ротмистру, и давайте поговорим, как подобает старым знакомым.
– Это что же, тоже ваш знакомец? – то ли удивленно, то ли настороженно присвистнул Чуев, принимая трофейное оружие.
– Ну да, – честно соврал я. – Еще со времен учебы в Париже. Тогда месье сочинитель как раз оставил службу и думал о карьере драматурга. Сейчас, как видим, вернулся в строй. Кстати, как прелестная Мелани? Вы тогда так стремительно умчались за ней в Марсель.
– Мы с ней расстались, – мучительно пытаясь вспомнить меня, пробормотал Анри Бейль.
– Что ж, не буду мешать встрече старых приятелей, – хмыкнул ротмистр. – Я так понимаю, Сергей Петрович, его вы тоже приговорили?
– Покуда нет, – вновь слукавил я. – Как пойдет беседа.
Чуев лишь махнул рукой, тихо выругался в усы и вышел. Занятно было бы понять, что двигало им в эту минуту. Конечно же, он с первого дня нашего знакомства бурно не одобрял мои варварские методы личной борьбы с Наполеоном, однако же сейчас у него был подавляющий численный перевес, и, пожелай он, все было бы «по его». Однако господин ротмистр не пожелал. Должно быть, в каком-то месте зерна моих слов все же пробили каменистую почву его мозга.
– Мы что же, с вами действительно знакомы? – наконец спросил бледный, как полотно, француз. – Впрочем, о чем я? Сергей Петрович – кто же в нашей армии не слышал этого имени! Как я понимаю, вы – князь Трубецкой?
– Вы правильно понимаете, – убирая с лица улыбку, подтвердил я.
– Значит, я обречен. Досадно. Такой славный день.
– Нет, вы не обречены. Более того вам скажу, если сейчас мы найдем общий язык, вы вполне благополучно покинете Россию и доберетесь до Парижа, хотя порою дорога будет вам изрядно в тягость.
– Вот как? – удивился Бейль. – Ума не приложу, откуда вы столько знаете о моем прошлом, но поверить, что вам открыто будущее, поистине было бы смешно.
– Я рад, что в такой ситуации вы сохраняете завидную способность смеяться. Но это не смешно. Не так давно вы подписывали свою корреспонденцию в Париж отцу различными именами: вот этим – капитан Фавье, более нейтральным – Ш. Шонет и уж совсем анекдотичным – английский уполномоченный при дворе Его Императорского Величества Сушвор.
– Я так понимаю, вы перехватывали мою почту? – нахмурился француз.
– Вовсе нет. Но я о другом. Все эти имена в истории забудутся, как, в общем, и забудется ваше участие в этом походе. Зато будет известен другой псевдоним, под которым вы прославитесь, став признанным гением не только французской, но и мировой литературы.
– Это что же, какая-то шутка? – ошеломленно спросил Бейль.
– Вовсе нет. Вас будут звать Стендаль. Просто, без имени, Стендаль. И спустя века даже те, кто не вспомнит о Корнеле, Расине или Ларошфуко, будут помнить вас. Вот такие-то у нас дела, капитан Фавье. А теперь, прошу вас, Анри, извините меня за беспорядок. Покойные хозяева не удосужились предупредить нас о вашем приезде. Сейчас мои люди уберут отсюда трупы и сменят посуду. Не желаете ли с дороги чаю?
Сугубо штатское лицо племянника генерала Дарю передернула едва заметная судорога брезгливости. Гонять чаи в залитой кровью зале казалось ему дурным тоном.
– Нет, благодарю вас. Мне доводилось слышать о ваших любезных приемах, но, полагаю, оставим их для другого случая. К тому же вам бы следовало обработать рану. Если, конечно, вы не пьете в это время суток чай с кровью.
Я отмахнулся, рана была пустяковая, хотя щеку саднило. Подойдя к Тышкевичу, я вытащил из начинающих коченеть мертвых пальцев стреляющее устройство, при помощи которого он пытался сделать во мне непредусмотренную начальным проектом дырку.
– Вы только посмотрите, Анри, какая галантерейная штуковина! Французской работы. Вот видите, написано: «Сделано в Париже». – Я продемонстрировал гостю вызолоченный кастет со стволиком на спинке ладонного упора. – Не вы, случайно, подарили?
– С чего вы так решили? – недовольно проговорил Анри Бейль.
– Хороший ответ, уклончивый. Сейчас попытаюсь объяснить. Видите ли, подпоручик Тышкевич и его покойный соратник корнет Бектемиров держали это разбойничье гнездо практически с начала войны. Ни один французский батальон за прошедшие месяцы не попытался вычистить это осиное гнездо. Хотя только за вчерашний день Тышкевич со компанией уничтожили десяток французских солдат, правда, воспользовавшись моим именем и моей репутацией. И подозреваю, что прежде они делали это неоднократно. За что и поплатились.
Беда в том, что, кроме французов, они уничтожили и соотечественников, желавших от греха подальше выдать фуражирам продовольствие. Я долго гадал, отчего ж такая свирепость? Пока не повидал здешние богатые закрома. Вы поглядите на стол: разносолы, мясо, птица, рыба, хлеба только из печи – и ведь это не званый обед, это обычная трапеза. С одним только различием – на этот раз на десерт им достался свинец. На том бы и закончилась история этих бесславных ублюдков, но хороший сюжет не терпит линейности. Тут вдруг появляетесь вы и абсолютно спокойно едете к укрепленной крепостице, хотя явно знаете, что тут нет французского гарнизона. А с вами подводы, причем, заметьте, пустые подводы, кроме одной, на которой довольно крупная сумма золотом в ларце с гербом Ухтомлиных, есть в Москве такой не слишком знатный, но весьма богатый род.
Но я о другом. О преступном сговоре с разбойниками, который вы с самого начала войны каким-то образом заключили. Вы предоставляли им защиту, своего рода крышу. Над ними дождь не капал и град не бил. Они же, исправно помогая вам выполнять «продовольственную программу», обирали ближние и дальние села, делая вид, что они партизаны и поборы ведутся для российской армии. Воистину, талантливый человек талантлив во всем.
– Почему вы решили, что столь нелепая выдумка хоть сколь-нибудь близка к истине? – упорно не желал сдаваться пленник.
– Видите ли, Анри, конечно, во французской армии сейчас большие проблемы с офицерами, солдатами и еще бо́льшие с лошадьми. Поэтому если вы будете настаивать, что просто случайно вот эта кучка фуражиров с ларцом, полным золота, на свежих лошадях, с подводами, да еще и с начальником резервных заготовок французской армии во главе приехала в занятую русскими партизанами крепость, просто желая взглянуть на диковины этого лесного края, то я буду вынужден счесть, что у вас жар или же вы держите меня за идиота.
Капитан Фавье промолчал, и лишь его объемистые бакенбарды шевелились, выдавая постоянную работу нижней челюсти. По всей видимости, про себя он сказал в мой адрес много нелестного. Однако же после убедительной демонстрации моих стрелковых умений все же говорить вслух поостерегся.
– Ваша светлость! – в комнату вбежал Кашка. – Там наши парни тайную комнату отыскали, дверка стеной как бы прикрыта, со стороны не отличишь, но стена каменная, а дверка обычная, деревянная. Только покрашена, будто камень. Малышка замочек там нашел и аккуратненько его таво-с. А за дверью той добра видимо-невидимо: и картины всякие стоят, и канделябры, и часы такие, что глаз не отвести.
– А деньги?
– Не, денег там не нашли. Вот у этих господ, – Кашка ткнул пальцем в трупы, – у тех в покоях – да, у каждого под кроватью по сундуку. А здесь картины, часы, украшения всякие.
– Хорошо, я позже сам подойду, гляну, ступай.
Я оглянулся на интенданта.
– Анри, я правильно понимаю суть происходящего?
Бейль явно побледнел, но, казалось, вовсе не от страха, скорее от бессильной досады.
– Повторю вопрос, – жестче произнес я, – я правильно понимаю суть происходящего?
Тот молчал.
– Я рискну предположить, что тут спрятан от лишних глаз ваш тайник? Сохраненные вами для потомства, совершенно «никчемные», брошенные в Москве произведения искусства. Вы ведь истинный ценитель прекрасного, не так ли, Анри? Насколько я помню, именно вам император французов поручил отбирать среди московских трофеев, что истинно ценно, а что можно оставить ворчунам Старой гвардии и прочим любителям ценных «сувениров»?
– Я действительно спас от гибели в огне многие совершенно бесценные вещи.
– Ни минуты с вами не спорю. И даже готов принять во внимание ваше еще не произнесенное утверждение, что искусство не знает границ. Насколько я понимаю, себя при этом вы назначили бессменным хранителем вывезенной коллекции? Полагаю, себя не обделили? Признаться, я был о вас лучшего мнения.
– Почему меня должно интересовать ваше мнение? – буркнул племянник генерала Дарю.
– Потому что я почитаю вас человеком, достойным куда более высокого жребия, нежели грабить и помогать грабителям. Вспомните, когда вы были в гостях у Вольтера. Помните, вы тогда были совсем мальчишкой? Разве этому малопочтенному ремеслу клялись вы посвятить свою жизнь?
– Откуда вы все это знаете? – обескураженно прошептал будущий отец психологического романа.
– Откуда? – Я подошел поближе и поднял руку, демонстрируя кольцо на своем пальце. – Скажите, вам известен этот перстень?
Анри отшатнулся.
– Да, он принадлежал Франсуа Сорелю. Стало быть, малыш Франсуа мертв. Очень жаль, он был милый юноша, великолепный музыкант.
«Проклятье, – подумал я. – Вот же незадача! Второй раз трюк со всезнающим наследником Калиостро не прокатил, не просто сорвался, а с отягчающими обстоятельствами».
– Что ж, я рад, что не ошибся. – Я выдавил нелепую ухмылку, и это было лучшее, до чего в этот миг я смог додуматься. Рассказывать будущему Стендалю о девице Ленорман было бы довольно странно, его мамаша не посещала эту предсказательницу, однако в запасе всегда имелась коронная фраза, рожденная, должно быть, в мозгу какого-то следователя НКВД: «Вопросы тут задаю я!» – Да, мне известно многое, очень многое, значительно большее, чем вы можете себе представить. Я сегодня предлагаю вам не просто жизнь, а сотрудничество, достойное вас положение в парижском обществе, или, быть может, лучше в миланском? Вы ведь так любите Италию.
– Проклятье, вы, быть может, и Мефистофель, но я не собираюсь продавать вам душу.
– Оставьте ее себе, – отмахнулся я. – Она вам еще пригодится.
– Я не буду работать, сражаться, писать против моей родной Франции, – гордо выпрямился Анри Бейль.
– Я разве что-то говорил об этом? Вы мне нужны, чтобы сражаться за Францию. Да-да, я хотел бы, чтобы вы помогали мне не против Франции, а за нее.
– Вы что же, так шутите?
– Вовсе нет, битый час пытаюсь достучаться до вашего разума. Попробую еще раз. Вы ведь сами видите, просто не можете не видеть, что отступление из России все больше превращается в бегство? И хотя чем дальше, тем больше оно будет становиться адом, война на этом еще не закончится.
Не знаю, как вы планировали обратно получить сокровища, хранимые здесь. Быть может, покойные мерзавцы представлялись вам этакими романтическими негодяями и вы искренне надеялись на их порядочность. Нелепо, но почему бы не вообразить себе такое? Быть может, планировали в конце концов стереть этот форт с лица земли и «обнаружить» этакий богатый трофей. И такое может быть. В любом случае вы надеялись, что военная фортуна переменится и вам удастся спокойно перевезти сокровища из тайника в Париж или же в какой-нибудь палаццо в вашей ненаглядной Италии. Мне это не слишком интересно.
Но если вы меня сейчас не услышите, для вас не будет Италии, не будет вожделенного баронского титула, о котором вы втайне мечтаете. И не потому, что я вас вздерну, потому, что Франция станет европейской нищенкой, все ее завоевания пойдут прахом, все богатства расточатся в пороховой дым. Будет поденщина, крохи с чужих столов и ночные кошмары о том, как вы обделались в России.
Из уважения к вашему таланту буду откровенен: вывезти похищенную вами коллекцию невозможно. Да что коллекция, вы и сами-то едва спасетесь. И то если я вам помогу.
– Месье всезнайка, ваши пророчества бесят! Если вы желаете меня убить – сделайте милость, не тяните. Если хотите оставить в живых, – его голос чуть заметно дрогнул, но он продолжал держаться прямо, – прошу, изъясняйтесь четко и понятно, чего вы от меня хотите?
Я вздохнул и покачал головой.
– Хочу вам помочь, Анри. Очень хочу. Сделать это довольно сложно. Но я постараюсь. Вы, в свою очередь, поможете мне.
– В чем же?
– В чем… – Я посмотрел на собеседника, пытаясь по его лицу понять, готов ли он мне поверить, захочет ли услышать и понять. – Скажите, вы знаете, что на днях в Париже произошел переворот?
– Что?! – ошеломленно поглядел на меня племянник генерала Дарю.
– Да, переворот, мятежники захватили столицу. Командовали ими генералы Мале, Лагори и Гидаль. Можете не волноваться. Он уже подавлен и четырнадцать главарей расстреляно. Хотя восставшим удалось застрелить военного коменданта Парижа и отправить в тюрьму шефа полиции Совари.
– Я вам не верю! Да и зачем, зачем вы все это мне рассказываете?
– Это еще не все. Главные организаторы переворота так и остались на свободе. Это бывший министр полиции Фуше и, конечно же, небезызвестный вам «колченогий демон» Талейран. Именно эти два человека на сегодняшний день главные враги Франции. Когда в марте 14-го года война докатится до Монмартра, именно они сделают так, чтобы Наполеон отрекся от престола и трон вернулся к очередному Бурбону, ничтожнейшему Людовику XVIII.
– Этого не может быть! Этого просто не может быть!
– Это будет, если вы мне не поможете.
– Но проклятье, все же почему я должен вам верить?!
– А давайте сыграем в игру, – усмехнулся я. – Для вас она совершенно беспроигрышна. Я сейчас намерен отправиться к Эжену де Богарне. Видите ли, у меня поручение захватить и уничтожить князя Трубецкого. И у меня есть свидетели, что именно этот человек, – я кивнул на труп Тышкевича, – был тем самым Черным князем, уничтожившим фуражиров и сжегшим деревню. Так что мы отправимся к принцу Эжену совместно. Я нашел вас в лесу, где вы геройски отбивались от бандитов этого душегуба, и, как было велено, прикончил его.
– А мои люди?
– В честь знакомства с вами, Анри, я сделаю исключение. Благороднейший ротмистр Чуев, которому впору быть классной дамой в Смольном институте благородных девиц, а не командовать партизанским отрядом, сопроводит их в тыл как военнопленных. Но если желаете, я могу здесь же собственноручно перерезать им горло.
– Нет, благодарю, это лишнее.
– Вот и я отчего-то так подумал.
– Что ж, я еду с вами и молчу, кто вы, а вы за это щадите моих людей. Я так понимаю ваше предложение?
– Не совсем. Мы действительно едем с вами, и, если в ближайшие два дня не приходит сообщение о мятеже генерала Мале, вы расскажете генералу Богарне, кто я таков на самом деле.
– Любите риск? Ведь я могу это сделать в любой момент, – внимательно глядя на меня, предупредил Анри Бейль.
– Несомненно, но тогда вам не выбраться из России. Поверьте мне, как и я верю вам на слово.
– Проклятье! – себе под нос процедил капитан Фавье. – Хорошо, я согласен. Даю вам слово, что, если все обстояло так, как вы говорите, я не открою ваше имя и звание.
– Это мудрое решение, Анри. А пока суд да дело, – я щелкнул каблуками, и шпоры тихонько мелодично тренькнули, – друг мой, прошу любить и жаловать, ваш покорный слуга Зигмунд Пшимановский, командир летучего отряда его высочества.

Разоружение гарнизона Темирова и драгун, сопровождавших «капитана Фавье», было стремительным и почти бескровным. Уставшие от войны французы безропотно сложили оружие, увидев десятки штуцеров и мушкетонов, глядевших на них сквозь окошки-бойницы, выходившие на главную улицу. Высокие заборы превращали ее в своеобразный коридор смерти. Когда же ротмистр Чуев объявил, что сдавшимся добровольно обещана жизнь, полторы дюжины продрогших драгун из корпуса Виктора единогласно решили, что на этом их служба империи заканчивается, и безропотно сложили оружие.
– И как же вы планируете действовать дальше? – разглядывая многочисленные трофеи, спросил меня ротмистр.
Я сидел посреди двора на вызолоченном стуле, обтянутом золотистым атласом в крупный серебряный цветок, явно не так давно прихваченном кем-нибудь из императорских орлов в одном из московских особняков. Судя по резьбе и орнаменту драгоценной обивки, стул вполне мог помнить ягодицы матушки Екатерины или кого-нибудь из ее фаворитов. Но здесь, по дороге от Смоленска к Борисову, орел разжал когти. И я восседал на нем, а заботливый, как нянюшка, Ротбауэр поливал мне свежую рану на щеке водкой, приговаривая себе под нос, что если бы Господь поступал со мной по справедливости, а не был столь ко мне добр, то пуля непременно угодила бы мне в лоб. Честно сказать, я скорее был удивлен меткости выстрела, поскольку с пяти шагов навскидку попасть в движущуюся мишень из оружия с таким коротким стволом надо иметь весьма приличный навык. Тышкевич явно его имел.
– Так что же дальше? – повторил Чуев.
– Друг мой, у вас славная виктория, вы захватили вражескую базу, которая скоро могла бы стать изрядной занозой в нашем тылу. Вы разорили опасное разбойничье гнездо, захватили четыре пушки и уникальную коллекцию предметов старины. Я буду несказанно удивлен, если после всего этого Ставка поскупится на крест Святого Георгия, и, уж конечно, после этакого славного дела вас просто обязаны сделать подполковником. Коллекцию рекомендую сдать по описи. Если Бенкендорф нынче там, то лучше всего ему. Александр Христофорович человек безукоризненной честности. Иначе велик шанс, что прежние хозяева никогда больше не увидят дорогих их сердцу полотен и прочих милых безделушек. Почта. – Я глянул на стопку запечатанных пакетов, обнаруженных в тайнике. – Похоже, зарабатывая себе возможное прощение или же имя партизан, Тышкевич не ленился на всякий случай перехватывать гонцов и адъютантов. Причем с обеих сторон. Полагаю, большую часть этих депеш можно было бы отправить в огонь. Впрочем, для историков они еще будут иметь немалую ценность, так что прихватите с собой.
Кашка, не спускавший с меня очарованных глаз, повинуясь моему жесту, схватил толстую стопку писем, передал ее мне.
– Да, все старье. – Я отбрасывал пакеты один за другим. Но все же хорошо, что не дошли до адресата. Впрочем, маршал Бертье никогда не ограничивался одним нарочным, наверняка приказы были дублированы. – А это что? – С печати следующего письма на меня глядел щит под короной, на котором была изображена коронованная змея, поедающая негодующего по этому поводу человека. Аккуратный округлый почерк с изящными росчерками украшал надушенный конверт, как украшают белый лист прелестные виньетки: Маршалу империи Луи Александру Бертье, князю Ваграмскому, Ставка императора. Лично в руки. «Вот оно как», – на лице моем появилась усмешка, при виде которой ротмистр Чуев не преминул выяснить:
– Сергей Петрович, вы что-то опять задумали?
– Так и есть, Алексей Платонович, так и есть. Все одно к одному. – Я хлопнул себя пакетом по колену. – Вот это письмо точно не имело копий.
Мой храбрый собеседник повернулся к столу и взял с бронзового набора нож для резки бумаги с резной, почти кружевной ручкой из слоновой кости.
– Ну что вы! – отмахнулся я. – Это же частная переписка, как можно?
– От вас ли я слышу подобные речи? – криво усмехнулся Чуев.
– Конечно. Какие могут быть сомнения? Я вовсе не имею желания нарушать каноны чести. Если временами мне приходится идти на это, то, можете поверить, всякий раз сердце мое обливается кровью.
– Лицемер, – криво усмехнувшись, вздохнул ротмистр.
– Думайте как пожелаете, – отмахнулся я. – Стало быть, все как всегда: я оставляю себе золото и забираю капитана Фавье. И вместе с ним отправляюсь во французский стан.
– Но этот француз знает, кто вы, – заметно побледнел Чуев.
– Это верно. Однако, полагаю, он меня не выдаст.
– Неосмотрительно, крайне неосмотрительно, – по-отечески покачал головой ротмистр. – Вы что же, надеетесь на благодарность этого интенданта? Послушайте меня, я немало повидал интендантов. Лучше верить, что волчья стая вынянчит малое дитя, чем полагаться на благодарность этих двуногих бирюков.
– Вы знаете, Алексей Платонович, истории известны случаи, когда волчья стая выкармливала и воспитывала человеческого детеныша, так что я все же положусь на честное слово капитана Фавье.
– Безумец, – грустно констатировал Чуев. – Храбрец, но безумец.
– Благодарю за комплимент. И вот еще что, я прошу вас держать свой отряд поблизости, если вдруг что, – я кивнул в сторону Кашки, – я дам ему знать. А он уже сообщит вам.
– Непременно сообщу! – вытянулся польщенный мальчишка. – Вот как Бог свят!
– Итак, господа, – я потрогал саднящую щеку, – продовольствие капитана Фавье и трупы Тышкевича и Бектемирова грузите на подводы. Летучий отряд принца Богарне справился с возложенной на него миссией. Князь Трубецкой умер! Да здравствует князь Трубецкой!

Вице-король Италии не заставил нас долго ждать. Едва командиру 4-го корпуса было доложено о моем прибытии, он велел адъютанту пропустить нас в жарко истопленную избу, чудом сохранившуюся на пути отступления Великой армии.
– Ваш приказ выполнен, – доложился я. – Князь Трубецкой и главный его помощник, тоже некий офицер, убиты. Их трупы доставлены сюда. Желаете взглянуть?
– Да, но чуть позже.
Принц был хмур, почти кипел от негодования.
– Прошу извинить мое любопытство, ваше императорское высочество, что-то случилось?
– Да, проклятье! Да! – взорвался Эжен де Богарне. – Произошло. И я не могу найти слова, чтобы описать произошедшее. – Стоящий рядом Анри Бейль украдкой поглядел на меня. – Вы только представьте себе, в то время, когда мы умираем в российских снегах, когда армия истекает кровью и само величие империи поставлено на карту, шайка негодяев преспокойно захватывает Париж! Я не знаю, как сообщить об этом своим офицерам, пакет из столицы прибыл час назад, и весь этот час я схожу тут с ума от негодования. Три мятежных генерала, целых три! Они объявили, что император убит при отступлении из Москвы и Сенат восстанавливает во Франции республику. Один из этих мерзавцев убил коменданта Парижа генерала Гюлена, прямо на пороге его спальной комнаты! Мерзавцы! Мерзавцы! Мерзавцы! Слава богу, у них не хватило духа довести до конца свое вопиющее злодеяние! Они начали разбегаться на пике своего успеха, как трусливые крысы! Но жаль, что все главари мятежа уже расстреляны, я бы очень хотел взглянуть в глаза каждого из них. – Он стиснул кулаки, но, поглядев на нас, чуть перевел дух и заговорил куда спокойней и тише: – Ладно, об этом позже. Я жду рассказа о вашем замечательном успехе.
– Я не великий рассказчик, мой генрал. Полагаю, месье Бейль, начальствующий резервными заготовками армии, расскажет куда лучше. Нам удалось отбить его, когда он буквально попал в когти Черного князя.
Принц в ожидании перевел взгляд на неудавшегося драматурга.
– Мы, кажется, прежде уже встречались, вы Анри Мари Бейль, племянник генерала Дарю?
– Так точно, ваше императорское высочество.
– Право слово. – Эжен де Богарне подошел к столу, на котором лежали какие-то листы, сделал пару росчерков, затем достал из шкатулки две небольшие коробочки. – Когда мне доложили, что вы благополучно и успешно вернулись из поиска, я решил воспользоваться правом, некогда предоставленным мне отцом, и теперь делаю вас кавалером ордена Почетного легиона. Но это за уничтожение разбойника и душегуба князя Трубецкого. За спасение же столь высокопоставленного военного чиновника по справедливости я также обязан вас наградить. Так что этот орден Железной короны также сполна заслужен вами.
Я вытянулся во фрунт, и Эжен де Богарне один за другим приколол к моей груди два ордена.
«Вот ведь незадача, – подумалось мне. – Французский, италийский, и как-то ни одного русского. Просто аж неудобно».
– Вы настоящий герой, Зигмунд! – С этими словами он порывисто, совсем по-дружески обнял меня. – Пусть удача, как и прежде, сопутствует вам! Быть может, у тебя есть какие-то личные просьбы?
– Да, мой принц, но если позволите, об этом позже. А сейчас я бы хотел немного отдохнуть.
Принц Богарне кивнул, отпуская меня, и приказал адъютанту:
– Распорядитесь, чтобы трупы князя Трубецкого и его пособника вздернули у самой дороги. Это поднимет дух войскам. От вас же, месье Бейль, я жду обстоятельного рассказа.
«Ах, жаль, что я не смогу записать его, – вздохнул я, выходя из избы. – Ну что ж, теперь, как говорится, или пан, или пропал».

Пронизывающий восточный ветер гнал облака, и луна мутным глазом поглядывала в разрывы между ними холодным волчьим солнышком. Сами зубастые санитары леса, прельщенные обилием и многообразием добычи, держались поблизости от дороги и обнаглели уже до того, что порою днем нападали на отбившихся от строя солдат. То здесь, то там у обочины встречались окровавленные лоскутья формы и обглоданные кости. Страх сделаться волчьим ужином подстегивал еще живых солдат и офицеров держать строй. Впрочем, для всякого, кто видел это беспримерное отступление, была ясна горестная картина краха Великой армии. Выстроенные поутру роты, сведенные из остатков полков, понуро брели в неведомом им самим направлении, оживляясь лишь на краткий миг, чтобы дать отпор наскакивающим казачьим сотням. Если атаку удавалось отбить, измотанные этим перенапряжением сил французы зачастую просто садились в снег, чтобы перевести дух. Садились и больше не вставали, так и замерзали с ружьем в руках, оставляя новый и новый корм сопровождающим армию волчьим стаям.
Насколько я мог видеть, за очередной переход 4-й корпус понес изрядные потери. И у всякого сидевшего в этот час у костров в голове крутилась мысль, все больше перераставшая в убеждения. Еще день, и все, больше ничего не будет, не будет прекрасной зеленой Италии, лазурного неба и синего моря. Не будет тепла и вкусной обильной еды, щедро заправленной оливковым маслом. Едва ли не все оставшиеся в живых с надеждой и почти обожанием глядели на своего командира, даже те, кто в сердцах честил Бонапарта корсиканским выродком, глядели на его пасынка с немым обожанием. С утра до ночи вице-король Италии не покидал седла, деятельно руководил движением колонн, решительно отбивал атаки «русских орд» и не садился за стол, будь он под крышей или же без, пока не убеждался, что каждый солдат его войска будет накормлен, пусть хоть черствой коркой, но все же не менее, чем он сам.
Я вышел во двор, из-под распахнутой шубы на груди поблескивали новые ордена. И уже один этот факт заставлял италийцев с почтением глядеть на неведомого офицера.
– Ну что, как все прошло? – Ко мне подошел Ротбауэр, желающий утереть очередные пятна выступившей из раны крови.
– Еще не прошло. – Я чуть заметно кивнул на избу. – Сейчас месье капитан живописует принцу мои подвиги.
– Крайне неосмотрительно, – буркнул вестфалец. – Держать коней запряженными и велеть зарядить пушку?
– На всякий случай да, но так, чтобы это не привлекло внимания любезных хозяев.
Мой собеседник подозвал прислонившегося к обломкам изгороди Дунке, наблюдавшего за нами, по-приятельски закинул руку ему на плечо и что-то прошептал на ухо. Тот кивнул и молча удалился.
Бывший студент между тем смочил тампон горжелкой, вновь со вздохом обработал мою рану и наконец задал вопрос, должно быть, мучивший каждого из воинов моего собственного «иностранного легиона»:
– Неужели вы ему верите?
– Верю, – кивнул я.
– Но почему, он же чужак?!
– Впрочем, как и каждый из вас. Был чужак. Надеюсь, теперь будет свой. Вот ответь мне, дружище, за месяцы, которые вы воюете под моим началом, вы получили денег столько, сколько, возможно, не заработали бы за всю свою жизнь.
– Это правда, – кивнул несостоявшийся медик.
– Погоди, я не об этом. Я берег каждого из вас и впредь надеюсь оберегать от пустых опасностей.
– Снова верно.
– И дальше надеюсь быть вам вместо отца родного.
Мой «лечащий врач» молча усмехнулся. Я никогда не спрашивал у него о возрасте, но явно этот «сын» был старше меня не менее чем на три года.
– Так вот, – продолжил я, – после нашей победы над Наполеоном большая война не закончится. Это как пожар в торфянике, сверху трава, под землей огонь. И хотя все вы сможете наконец снять мундиры и занять должное, подобающее вам по нынешнему состоянию кошелька положение в обществе, я надеюсь, что вы не перестанете быть моими солдатами.
Ротбауэр поглядел на меня с интересом. Должно быть, мысль о том, что можно оставаться солдатом, перестав носить мундир и не таская с собой повсюду увесистое ружье и тесак, прежде не посещала его далеко не глупую голову.
– Я тебе верю, командир. И все парни верят тебе. Если ты скажешь нам оставаться в строю, пусть даже вне строя, то, клянусь гадюкой с дубины Эскулапа, мы будем по-прежнему верны тебе. Уж во всяком случае, я – так точно.
– Поговори с ребятами, но только тихо, без обычной ругани и пересмешек.
– Сделаю, – кивнул Ротбауэр. – Так, а все же, этот капитан Фавье?
– Если я не ошибаюсь, а очень хочется верить, что я не ошибаюсь, этот капитан будет нашим передовым отрядом.
– Это интендант-то? – обескураженно переспросил вестфалец.
– Он самый.
– Вот же чудеса небывалые! – покачал головой он. – Впрочем, о чем это я, вам, как водится, оно виднее.
– Именно так. Тихо, к нам направляется адъютант! – Я увидел офицера, вышедшего из сеней и устало бредущего в нашу сторону. Моя рука в кармане нащупала милый парижский сувенир – стреляющий кастет… В случае необходимости игрушка вполне полезная… Впрочем, судя по тому, что адъютант шел без сопровождения, экстремальной ситуации не предполагалось. Ротбауэр козырнул и отошел, давая офицерам пообщаться без свидетелей.
– Камрад Зигмунд, – почтительно обратился ко мне адъютант, – позвольте рекомендоваться, лейтенант Чезаре Де-Ложье, полк велитов. Сегодня я исполняю обязанности дежурного адъютанта его императорского высочества. Принц Эжен послал узнать, если вы все еще на ногах, он просит вас вернуться к нему.
– Я все еще на ногах, – кивнул я, придавая лицу выражение крайней утомленности. «Проклятье! – крутилось у меня в голове. – Интересно, что понадобилось его высочеству – лично сорвать с моей груди ордена? Велеть пристрелить, не вызывая лишнего шума? Вряд ли он станет марать руки о разбойника, пусть даже и княжеского происхождения, а устраивать судилище – значит, публично сознаться, что отдал горы золота и драгоценностей какому-то заезжему проходимцу. Да и не какому-то, а знаменитому Черному князю». – Его высочеству совершенно необходимо видеть меня? Быть может, дело ждет до утра?
– Не могу вам это сказать. Но краем уха я слышал рассказ месье Бейля о ваших подвигах, о том, как вы в невероятной схватке одолели князя Трубецкого. Позвольте, я пожму вашу руку! Если мне удастся выжить в этой проклятой стране и у меня будут дети, я непременно расскажу им о вас! Ибо каждый юноша должен расти на именах героев. – Он протянул мне руку.
«Де-Ложье, – припомнилось мне, когда я пожимал ее. – Да, он выберется и оставит весьма интересные записки. Однако нужна ли мне подобная слава? И без того приказ о присвоении мне кавалерской степени ордена Почетного легиона вполне может попасться на глаза императору. У Бонапарта замечательная память, и, уж конечно, после милой проделки с похищением у него из-под носа генерала Винцингероде он имя и фамилию «польского изменника» запомнил накрепко. То-то удивится Его Императорское Величество!»
– Благодарю вас, лейтенант, за добрые слова, но, прошу вас, давайте отложим разговор об этом до Парижа. Верю, что мы непременно встретимся с вами там. У моего старого приятеля капитана Люмьера на Монмартре есть трактир, называется «Шантеклер» («Петух»). Если по окончании войны вы не застанете меня там, то, уж во всяком случае, хозяйка будет знать, где меня найти. А сейчас не время.
– Да, это правда, – вздохнул Де-Ложье. – Ужасное время! Ужасный поход! И каждый из нас рискует остаться здесь.
– Мы встретимся, обязательно встретимся. – В голове мелькнуло: «Десять лет спустя или двадцать лет спустя». Но бросать эти фразы вслух я не стал, ибо цитата не достигла бы нужного эффекта. Сын покойного генерала Дюма был еще слишком юн, чтобы познакомить с ними свет. – Ладно, – я махнул рукой, – оставим этот разговор. Его Императорское Высочество ждет, покуда я на ногах, а значит, к услугам вице-короля.
Принц Евгений и впрямь ждал меня. Он сидел за столом, рядом с ним стоял пузатый самовар и слышался запах ошпаренного брусничного листа. Анри Бейль располагался на лавке напротив с чашей китайского фарфора в руках. Заметив меня, маршал порывисто вскочил.
– А вот и наш герой! Месье Анри рассказал о ваших подвигах. Я восхищен. Поистине, замечательная храбрость и хладнокровие.
Я кинул укоризненный взгляд на Стендаля. Вот спасибо, великий сочинитель! Сейчас принц начнет задавать наводящие вопросы, чтоб получше узнать, как дело обстояло, и будем мы иметь бледный вид и потные ноги. Но, похоже, после обстоятельного рассказа Анри Бейля никаких вопросов у пасынка Наполеона не возникало.
– Вы о чем-то хотели просить меня, – напомнил принц Эжен. – Все, чем я могу быть для вас полезен, только скажите!
– Ваше высочество, лично мне ничего не нужно, я выполняю свой воинский долг, так, как положено воину и дворянину. И я надеюсь, что мой император сочтет правильными предпринятые мною действия. – Мне представился император Александр, затянутый в белый мундир с голубой лентой Андрея Первозванного через плечо – классический европейский монарх, образец для модных журналов. Конечно, с ним еще придется объясняться, однако, надеюсь, он не будет на меня в обиде. – Но мне хочется кое в чем сознаться. – Я заметил, как напрягся Анри Бейль.
– Сознаться? – переспросил вице-король Италии. – В чем же?
– У меня был личный мотив ненавидеть этого мерзавца. – Я предусмотрительно не стал уточнять имя.
– Вот как? – Богарне удивленно поднял брови.
– Александра Комарницкая – моя невеста, – едва слышно проговорил я.
– О-ла-ла! – присвистнул пасынок Наполеона.
– Дело в том, – пустился в объяснения я, – что глаза моей нареченной не повреждены, она потеряла зрение от удара по голове. Теперь лечат подобные несчастные случаи. Я слышал, в Париже есть замечательный врач, который занимается подобными заболеваниями. Говорят, он возвращает зрение почти как чудотворная икона Божьей Матери. Я был бы крайне благодарен вам, когда б вы откомандировали меня с Александрой в Париж в клинику доктора Дюмануа. Не сейчас, попозже, в начале декабря, когда вы, как я уже говорил, возглавите армию.
– Что ж, по сути, это мой долг перед вами, а не вознаграждение, – кивнул Богарне. – Может быть, есть еще какие-то желания?
– Никак нет! – рявкнул я. – Впрочем…
– Что такое? – осведомился вице-король Италии.
– Если вы не возражаете, месье маршал, я продолжу свои действия во главе корволанта, они могут принести еще немало пользы.
– Да, это так, – подтвердил Богарне.
– Но все же армия отступает и, увы, будет продолжать отступать.
– Как бы мне того ни хотелось, я ничего не смогу с этим поделать.
– Дело в том, что в этих местах и дальше в сторону Немана у меня много родственников, я был бы подлецом, если бы из-за моей верной службы императору кто-либо из них пострадал. Родство со мной не должно быть для них клеймом.
– И снова верно.
– Был бы весьма обязан вашему высочеству, когда бы впредь, да, впрочем, даже и в указе о моем награждении меня именовали каким-либо иным именем, о тайне которого будут знать немногие посвященные. Затем в Париже все можно будет изменить, но пока что…
– Хорошо, это разумно. И как бы вы хотели зваться?
Я вновь глянул на племянника генерала Дарю, тот слушал внимательно, стараясь запомнить и явно жалея, что не может сделать заметки в своей тетради.
– Что-нибудь простое, не слишком запоминающееся, ну, скажем, Жюльен Сорель.

Глава 8

Анри Бейль вызвался проводить новоиспеченного капитана Сореля до линии постов. Конечно, в пору величия императора такой вот переход из корпуса в корпус был бы делом неслыханным и сопровождался бы множеством разнообразных письменных уведомлений, канителей с тягомотным ожиданием застрявших где-то в канцеляриях бумаг и прочим крючкотворством. Однако сейчас, когда некогда Великая армия представляла собой зрелище в высшей степени жалкое, всякое желание нести дальше военную службу, и, более того, нести ее активно, приветствовалось максимально имевшимся количеством рук. И потому мое превращение в капитана италийской армии, и при этом в Жюльена Сореля, произошло без всяких проблем и проволочек.
Окоченевшие часовые, топтавшиеся у костра, с тоской поглядели на уходящих в ночь бойцов летучего отряда. Кони их не выглядели заморенными, а солдаты, хотя и не могли похвастаться откормленными лицами, далеко не выглядели ходячими скелетами.
Впрочем, шедшая по пятам российская армия была в куда худшем положении: ко времени выхода из тарутинского лагеря русские войска не успели снабдить ни валенками, ни тулупами; не успели и толком пополнить запасы продовольствия. Теперь Кутузов вел свои полки по безнадежно убитой ограбленной дороге, подвергаясь ровно тем же лишениям и тяготам, что и отступавший Бонапарт. Я знал, да в общем-то ни для кого из русских не было секретом, что все последующие стенания императора французов о бездушном русском «генерале Морозе», сокрушившем его непобедимое войско, были не более чем попыткой замылить глаза легковерному европейскому обывателю. Можно подумать, что сражение при Прейсиш-Эйлау происходило в мае и французская кавалерия атаковала под соловьиные трели, а не сквозь завывание метели.
Сейчас небольшие морозцы сменялись оттепелями, превращая раскатанные, разбитые колесами, копытами и сапогами дороги в настоящие русские горки. И все же армия шла, выдавливая из моего родного Отечества французов так, как выдавливает лекарство в задницу поршень в шприце. Теперь нужно было, чтобы лекарство пошло впрок и нам, и пылким галлам.
Часовые нехотя салютовали нам ружьями с примкнутыми штыками. Оружия французам давным-давно не хватало. Немалая часть его валялась по обочинам, брошенная в полубессознательной, чаще всего тщетной попытке облегчить свою поклажу и тем спастись от неминуемой гибели. Чаще всего «спасение» длилось до первого отряда казаков или партизан. И все же, невзирая на это, в обледенелых кюветах среди мертвых тел, людей и лошадей, среди раненых, умоляющих о жизни; голодных и обмороженных, умоляющих о смерти, валялись ружья, пистоли, сабли, виднелись брошенные пушки и зарядные ящики. Солдатские ранцы, набитые монетами, встречались реже, но тоже куда чаще, чем в мирные годы. Сейчас, как мне было известно, в 4-м корпусе, под командованием Эжена де Богарне, полностью снарядить одного солдата в среднем можно было усилиями трех его соратников. И все же, благодаря неумолимой энергии его высочества, отряд сохранял некую боеспособность.
Сани моего корволанта на рысях промчали мимо часовых. Я чуть задержался, чтобы попрощаться с будущим великим писателем.
– Князь, простите мое любопытство, хочу спросить, – негромко произнес он, когда постовые вернулись к костру, – вы что же, совершенно не опасались, что я открою ваше инкогнито вице-королю?
– Отчего ж, некая опаска была, – признался я. – Но ведь и вы скажите правду, не намеревались оглашать принцу мое имя?
– Отчего ж вы так решили? – внимательно, пожалуй, даже изучающе глядя на меня, точно надеясь запомнить малейшее движение губ, уголков глаз и тому подобные физиогномические приметы, поинтересовался Анри Бейль.
– Попробую объяснить. Я не рассчитывал на то, что вы были обязаны мне жизнью, ибо патриотический долг мог подвигнуть вас свершить подобное бесчестие ради высокой цели. Рад, что ничего этого не произошло, сейчас мы в расчете.
Племянник генерала Дарю согласно кивнул.
– Но вы сказали, что не рассчитывали на это.
– Так и есть, я полагался совсем на другое. Вы писатель, месье Анри, и смею вас уверить, писатель замечательный. Мой случай вам интересен, ибо для вас я занятный, достойный изучения образчик человеческой натуры. Если бы вы открыли мое инкогнито, сюжет развивался бы весьма банально. Меня и моих людей, вероятно бы, схватили. Впрочем, смею вас заверить, это было бы непросто. Но, так или иначе, мы бы погибли либо под залпами расстрельной команды, либо в бою с превосходящими силами. Меня, если бы смогли взять живьем, пожалуй, вздернули бы под барабан, как и труп подпоручика Тышкевича. Но в любом случае для хода ваших исследований человеческой души сей печальный для меня финал не имел бы никакого развития. Нынче же вас ожидает возможность продолжить исследования и, если пожелаете, участие в спасении Франции.
– Мне странно подобное слышать от человека, прослывшего чудовищем, едва ли не людоедом, сгубившим больше моих соотечественников, нежели иная феодальная война.
– Это преувеличение, месье Бейль. К тому же я довольно долго прожил во Франции и всей душой люблю эту страну. Однако и она, и моя родина стали заложниками политической игры, в которой и ваш, и мой императоры – лишь пешки.
– А вы, стало быть, мечтаете стать ферзем, князь?
– Если понадобится, то да.
– Не кажется ли вам это чересчур…
– Нескромным, претенциозным? – усмехнулся я. – Да, именно так. Но другого варианта действия я для себя не вижу. А сидеть подобно вещей Кассандре в ожидании, когда же мне свернут голову, я не намерен. Как, впрочем, не намерен и выслуживать чины и ордена под знаменами императора Александра.
– Вы и впрямь удивительно странный человек. Я бы, пожалуй, готов был принять на веру, если бы мне сказали, что неким колдовством вас забросили в наше время подобно Фаусту. Или, быть может, вы сам и есть Мефистофель, присланный смущать мою душу?
«Вот так вот, в самую точку», – подумал я, глядя вслед замершей у недалекой опушки колонны, однако не подал виду.
– Не следует приписывать мне чужих заслуг. Я использую серу исключительно как один из компонентов пороха. Что же касается вашей души, если со мной не произойдет ничего фатального, мы увидимся через несколько дней, полагаю, 26-го.
– Почему именно в этот день?
– Военная фортуна – та еще шлюха. Поэтому я не стану на нее полагаться и лично позабочусь о том, чтобы ваша душа, а заодно и тело, благополучно переправилась на противоположный берег реки с неизвестным пока еще французам, но роковым для них именем Березина.
– Вот даже как? Заранее благодарен, – чуть заметно усмехнулся интендант. – За что ж мне такая честь? Впрочем, да, вы говорили, я стану великим писателем.
– Станете, станете, но считайте, что мне в вашей компании будет веселее путешествовать в Париж.
– Вы намерены отправиться туда? Но зачем?
– Я уже имел честь сообщить вам, нам с вами, не одному только мне, следует позаботиться о злых гениях Франции. Можете себя не корить, один из них, как я уже говорил, стоял за спиной заговорщиков генерала Мале и только выиграл от этого заговора. Второй же еще до Тильзитского мира стал шпионом моего императора.
– И что же, вы хотите устранить собственного шпиона?
– Не путайте, не моего – императора. Этот человек всю свою жизнь к немалой выгоде продавал тех, кто его покупал. Так что Александр от его смерти только выиграет. Как и Франция.
– Это первое, – уточнил Стендаль. – А что же второе?
– Я обязан, если это только возможно, вернуть зрение одной девушке.
– Александре Комарницкой? – пристально глядя на меня, спросил великий сочинитель.
– Ей самой. Этой мой долг. Больше, чем долг. И если сие чудо возможно, оно произойдет. А теперь прощайте, вернее, до свидания. У меня еще великое множество дел.

Ротмистр Чуев с отрядом ждал меня в лесу неподалеку от временного лагеря принца Богарне.
– Ба! Да у вас сегодня удачный день! – глядя на мой новый светло-зеленый мундир, выданный из каких-то штабных запасов, и награды на груди, насмешливо хмыкнул он. – Быть может, и следующую вашу награду следует привесить рядом с этими, – он кивнул на крест Почетного легиона и орден Железной короны.
Я внимательно поглядел на боевого друга:
– Что-то стряслось?
– Стряслось, – кивнул Алексей Платонович. – Из Ставки целый генерал прибыл.
– Вот как? Сам один осмелился забраться в наши леса и болота?
– Этот решился. Этот вообще не робкого десятка. Да вы и сами его знаете, Александр Христофорович Бенкендорф.
– Что же угодно его превосходительству?
– Да тут, – Чуев вздохнул, – с чего начать. Вот, скажем, из хорошего: вы, Сергей Петрович, как в воду глядели. – Мой друг распахнул ментик, и при свете луны на груди его белым пятном блеснул орден Святого Георгия. – Ныне смею рекомендоваться – подполковник Изюмского гусарского полка Чуев.
– Примите мои искренние поздравления, – я протянул новопроизведенному старшему офицеру руку.
– Это еще не все, – обнадежил Чуев. – Говорю ж, нынче у вас день удачный. За освобождение из вражеского плена генерала Винцингероде вам, Сергей Петрович, точно такой же знак пожалован. А еще его высокоблагородие доставил приказ, в коем велено штабс-капитану лейб-гвардии Семеновского полка Трубецкому, сиречь вам, прибыть по месту расквартирования части и вступить в должность, дабы впредь воевать с супостатом как положено офицеру, в строю, а не рыскать диким волком, ища добычи и кровопролития.
– Вот как? – Я нахмурился и начал постукивать по голенищу сапога витой нагайкой. – Высокая честь, стало быть, в штабс-капитаны произвели, через чин.
Чуев молча кивнул.
– А ежели откажусь выполнить сей приказ?
Подполковник со вздохом пожал плечами.
– Дело известное – неповиновение приказу в военное время. Мне так показалось, что Александр Христофорович для того и прибыл лично, чтобы вас уговорить. Он тут обмолвился, что его намерены поставить командовать летучим отрядом, дабы в предстоящей кампании двигаться отдельно от основного войска. Должно быть, сам он на вас виды имеет. Может, в строй-то и не заберут.
– Может, и не заберут, – эхом подтвердил я. – А знаете что, Алексей Платонович, передайте нашему любезному гостю, что я, буде жив, непременно прибуду в Ставку 29-го числа сего месяца. А дотоле скажите, что, не спросясь, ушел далее терзать вражьи коммуникации.
– Что ж, Сергей Петрович, так и уйдешь? Даже словом с гостем не перекинешься?
– Выходит, что не перекинусь. И вот еще что, 24-го жду тебя в деревне Неманице. Французы как раз туда доползут. Но сама деревня в стороне от почтового тракта. Собери подвод, сколько сможешь, примерно этак штук десять, коней получше и надежных возниц.
– Это еще для чего?
– Извозом займемся, ваше высокоблагородие! – усмехнулся я. – Да ты не хмурься, не хмурься, исключительно в военных целях.
– А если серьезнее?
– Если серьезнее, то сюрприза не получится. Там увидишь.

Днем было тепло, и талый снег чавкающей кашей ложился под колеса пушек, толкаемых артиллеристами в сторону Борисова. Продовольственные склады, обнаруженные в Орше, несколько подняли дух отступающей армии. Однако они были слишком малы, чтобы удовлетворить потребности десятков тысяч бредущих в сторону границы французов. Насколько мне было известно, от всей Великой армии боеспособными сейчас оставалось не более 17 тысяч солдат и офицеров, включая старую гвардию императора. Еще около 50 тысяч можно было бы назвать беженцами, средь них и впрямь было немало вчерашних гувернеров, парикмахеров и кондитеров. Многие из них, порою небезосновательно, считали, что по окончании войны им «достанется на орехи» за шпионаж и просто за поддержку вступавших в город земляков. Сложнее всего было женщинам и детям. Вчерашние модистки и звезды сцены, привлекавшие к себе голодные взгляды истосковавшихся по женскому телу вояк, спешили обзавестись защитниками – офицерами, а то и генералами. Семейные дамы надеялись лишь только на своих мужей, порою совершенно напрасно. Однако, если в октябре защитники прекрасных дам гарцевали около колясок на свежих конях, а то и вовсе катили со своими пассиями в экипажах, игнорируя распоряжения командования, сейчас ситуация коренным образом изменилась. Приказ императора гласил предельно четко и недвусмысленно: всех способных двигаться упряжных коней – в артиллерию! Кареты и открытые экипажи, еще недавно ездившие по московским улицам и площадям, теперь ненужным ломаным хламом валялись в кюветах. Замерзающие голодные кокетки в легких башмачках и шубейках, достаточных, чтобы летящим шагом дойти от крыльца до экипажа, с беспрестанными рыданиями плелись вслед за мрачными унылыми колоннами и считали за счастье, если из закатных сумерек на промерзший строй обрушивались не свирепые казаки, а уж тем более не бородатая голытьба из окрестных деревень, а партизаны из армейских кавалерийских полков. Вот как, к примеру, Изюмские гусары под командованием подполковника Чуева. Иветт Дижон досталась ему в качестве боевого трофея, тонкая, хрупкая, большеглазая, она напоминала мальчика, но очень, ну просто очень красивого мальчика.
– Представляешь, – разглядывая в подзорную трубу дорогу, по которой тянулись бесконечные толпы отступленцев, в который раз рассказывал он мне, – мы как из леса выскочили, сразу в сабли ударили. И тут я вижу, пацаненок стоит, я сперва подумал, может, барабанщик, но, судя по мундиру, не из музыкантов. А он еще, главное, стал так, что мне к пушкам, кроме как через него, дороги нет. Эх, думаю, в недобрый час тебя мать родила. Уже буквально конем наехал, а тут этот майор. Ох, лихой майор был! Моих двоих бойцов в один момент скосил, только сталь блеснула, и тут же на меня, как зверь, бросился. Я сперва решил, что этот мальчишка его сын, уж больно рьяно этот конный егерь меня атаковал, но тут уж не станешь объясняться, извините, промашечка вышла. Начал он меня теснить, я только успеваю отбиваться. Как говорится, воистину Бог спас. Он доломан на мне трижды рассек, да только поцарапал. Но тут я вспомнил, как ты озоровал, пистоль из-за пояса дернул и прямо в брюхо ему, почитай, в упор и выпалил. Он саблю выронил, в снег упал, стонет, за живот держится и к себе подзывает. Я было сперва подумал, на последнем издыхании прирезать хочет. А он руку, всю в крови, поднял и в мальчишку тычет и твердит: «Гарде, гарде». Я вначале подумал, что он о себе, что, мол, гвардеец. А потом дотумкал, это ж он мальца просит защитить, сохранить. С тем и отошел бедолага. Сынок его, как я тогда еще думал, мигом к нему, причитает, шапка с головы слетела, а оттуда волосы, вот аж золотом полыхнуло. Я как увидел, так и оторопел. Получается, что чуть было своими руками девицу не загубил. И какую девицу! Такие-то вот дела.
В Неманицах я уже краем глаза видел «боевой трофей» моего друга. Юная жена майора гвардейских конных егерей, распаленная любовью и любопытством, примчалась из Парижа, чтобы поглядеть своими глазами на загадочную Москву. Примчалась, что и говорить, не вовремя. Полк ее мужа, потрепанный при Бородино, как раз вышел из боя под Малоярославцем. Она с ужасом глядела на десятки раненых, провозимых мимо на повозках. Глядела, молясь лишь об одном: чтобы ее любимый не оказался среди тех других, которые в услугах медика уже не нуждались. В тот раз ей повезло. А сейчас?.. Сказать было трудно. С одной стороны, свежеиспеченный подполковник не мог глаз от нее отвести, явно смущался внезапно полыхнувшего чувства к иноземке. С другой, если здесь и сейчас могла быть хоть какая-то гарантия сохранения жизни и чести, то можно было не сомневаться. Благороднейший Чуев скорее даст себя порубить в бефстроганов, чем позволит хоть кому-то обидеть пленницу. То в другом месте, в других руках…
– Вот что мне с этим делать? – в очередной раз вздыхал старый вояка. – Я же рядом с ней ну как медведь косолапый, а она будто птичка малая. Только вот не поет.
– Ну-ну.
– А что ну-ну, что ну-ну? – хмурился Чуев. – Я вот умом все понимаю, а поделать ничего не могу. Как вижу, так будто немею. И сразу мысли всякие дурные, мол, как же ж так, что ж теперь делать? Это ж я мужа ее свинцом попотчевал, так что вроде и виноват по гроб жизни. Но с другой-то стороны, я его в тутошние леса на прогулку не звал.
– Это верно, – не спуская глаз с бредущей по лесной дороге колонны и группы всадников, стоящих чуть в стороне на пригорке, кивнул я. – Не звал.
– Так что ж выходит-то…
– Алексей Платонович, ты б на время амуры-то оставил. Ты лучше скажи, как думаешь, вон там, у кривой березы, видишь, человек стоит?
– Вижу, француз какой-то.
– Это верно, хотя если строго придерживаться истины, то корсиканец.
Подполковник Чуев убрал подзорную трубу от глаза.
– Да ты что, никак это сам Бонапарт?
– Абсолютно в точку.
– Так а чего ж мы так далеко засели?
– Алексей Платонович, у тебя сейчас в строю неполная сотня изюмцев, ведь так?
– Так, восемьдесят три бойца да четверо офицеров.
– Хорошо, допустим, даже мой летучий отряд добавить, все едино меньше эскадрона.
– Да что с того, лихость гусарская да отвага не такие дела творила.
– Когда творила, когда вытворяла, – хмыкнул я. – Лихость твоя увязнет в толпе беженцев. Какое ни есть тут войско, а за императора будут умирать бестрепетно. А насчет отваги, тут в леске Кашка обнаружил не менее трех сотен тех самых конных егерей императорской гвардии, с одним из которых ты вчера свел близкое знакомство. Так что на твою отвагу у них тоже неслабый козырь сыщется. Да и с пушками беда. У меня тут одно легкое орудие, у тебя вовсе нет. А у императора еще кое-что от прежнего величия осталось.
– Да что ты мне все резоны приводишь? Вот кабы не знал я тебя с первого дня войны, решил бы, что струсил.
– Ай-ай, Алексей Платонович! Такое впечатление, что ты манеру взял меня оскорбить. Дня прожить не можешь, чтобы на рожон не полезть. Нешто ты стреляться со мной задумал? Так я тебе вот что скажу: дырки в тебе делать мне совсем неохота. Да к тому же тебе вот еще мадам Иветту оберегать нужно. Я на это дело не подряжался.
– Вот же ты злоязыкий! – вспыхнул по-мальчишески влюбленный гусар.
– Я разумный, Алексей Платонович, а не злоязыкий. Ладно, гляди, сейчас начнется.
– Да что начнется-то? Ты мне так ничего толком и не объяснил! – возмутился Чуев.
В этот миг на дороге показалась кавалькада из восьми запряженных цугом возов.
– Ух ты! – присвистнул мой верный соратник. – Это что ж у нас такое-то?
– Да всякое разное. На трех возах бочонки с золотом и серебром, на остальных – всяческие приятные сувениры, захваченные в Москве дивизионным генералом Жюно.
– Вот это да!
– Вот это еще – нет, да – будет сейчас.
Картина действительно начала быстро меняться. Из леса за спиной Бонапарта вдруг появился горнист в конно-егерской форме и протрубил сигнал. Повинуясь ему, из кавалькады выехал всадник и быстрой рысью помчал к императору. Тот был явно разгневан и не скрывал этого.
– Знать бы, что там происходит, – разглядывая Наполеона, тихо пробормотал Чуев.
– Дословно я тебе, ясное дело, сказать не смогу, но говорят примерно следующее: император французов кроет своего бывшего адъютанта во все тяжкие, что тот посмел ослушаться его приказа и не выпряг коней из повозок.
– Так ведь это же не просто какие-то там повозки, – удивился Чуев.
– Такое ощущение, что ты решил подсказывать Жюно слова. Именно это сейчас генерал и пытается донести до своего государя. А в ответ слышит, что золото во Франции еще есть, а вот пушки сейчас тащить нечем. И что сам он, невзирая на положение, велел 600 лошадей своего обоза отдать для этой цели. А дивизионный генерал Жюно смеет рассуждать и не выполнять приказы. Честно сказать, у него с Жюно последнее время весьма натянутые отношения.
– Проклятье! Откуда ты все это знаешь?!
– Так, Алексей Платонович, ветром навеяло. А вот сейчас Наполеон прикажет казну и сокровища здесь припрятать, возы уничтожить, а лошадей – в артиллерию.
Судя по активной жестикуляции корсиканца, в этот момент он говорил эти или же очень похожие слова. Во всяком случае, бравый генерал Жюно, прошедший с Бонапартом с момента его первого успеха и до сегодняшнего дня, вытянулся, как поротый, и бросился выполнять приказ.
– Вот теперь наступает и наш черед.
– Будем атаковать? – Чуев положил руку на эфес сабли.
– Господь с тобой! Вот же тебе неймется! Зачем? Дай людям спокойно выгрузить сокровища. А чтоб они не заблудились, я им проводников дам.
– А как выгрузят, так мы им…
– Алексей Платонович, экий ты, право, кровожадный. Не учите меня плохому, господин подполковник. Если тебя и впрямь так интересует участь этих вояк, до начала декабря из них доживет не больше трети, часть из которых будет уже в плену. Так что пусть выгружают в свое и наше удовольствие, а ты распорядись-ка, друг мой, чтоб подогнали сани.
– Признаться, я тебя не узнаю, Сергей Петрович, – со вздохом покачал головой Чуев. – Прежде ты сам норовил всякого встречного-поперечного француза жизни лишить, а теперь меня вот стыдишь.
– Сравнил! Раньше они наступали и были реальной боевой силой. Всякий мертвый солдат, а тем паче офицер Великой армии, был палкой в колесе победной колесницы императора французов. А нынче каждый голодный рот, каждый раненый, каждый обмороженный полуживой солдат, желает ли он того или нет, воюет против Наполеона. Один только вид бедствий вчерашних героев заставляет сторонников императора держаться от него подальше, как от зачумленного. А кроме того, – я усмехнулся, – до поры до времени Сергей Трубецкой мертв и повешен у дороги в назидание всем прочим разбойникам.
– И долго ли до той поры и времени осталось?
– Недолго, Алексей Платонович, совсем недолго. Всего-то несколько дней.
– Что ж, давай поторопись, а то вон гость-то наш давешний, тебя не дождавшись, совсем осерчал. Сказал, что, если 30-го ты в Ставке не объявишься, лично уговорит Кутузова подписать распоряжение о твоем аресте.
– Ишь ты, прямо-таки об аресте.
– А что ж ты думаешь, в Ставке тебя целовать в десны будут? Подвиги твои, что и говорить, там хорошо известны, но своевольство никто терпеть не намерен. Такого отродясь не бывало, чтоб штабс-капитаны генералами, точно пешками, крутили. Я тебе тогда дорогу к Вопи для Богарне расчищал, от казачьих начальников много нелестного о тебе услышал, сам генерал Платов за этакие твои фокусы хотел морду тебе в бифштекс раскровянить. Уж извини, Сергей Петрович, по старой дружбе говорю как есть.
– Ну что ж, – отмахнулся я. – Казаки – они люди такие, ухарства много, разумения – так-сяк. А потому вчера хотел кровь мне пустить, завтра – обниматься полезет. Нам до этого дела нет. Нам нужно действовать здесь и сейчас.

Легко сказать, действовать здесь и сейчас. Фраза чеканная и звучит впечатляюще. Но вот в чем беда: каждое действие влечет за собой очередной куст возможностей. Если речь идет о странах и народах, то разнонаправленные вектора движения как-то сами собой нивелируются. Но если речь идет об отдельной личности, тут все куда сложнее. А именно об этом речь и идет. О моей, черт возьми, личности и моих действиях!
Когда Старцы задумывали всю эту хитрую комбинацию с переселением душ, они, вероятно, полагали, что существует некая, пусть и извилистая, тропинка, по которой, имея компас и карту, следует пройти, поразить верным мечом-кладенцом одного-двух чудовищ, разогнать вражью орду, раздобыть молодильные яблоки или, там, золотое руно, в целом неважно, и, как водится, стали они жить-поживать и жевать ни в чем не повинного добрана. Это мне в детстве так слышалось. Что такое наживать добра, я в ту пору еще не знал, а вот с жеванием все было хорошо.
Сейчас, глядя, как, ругаясь себе под нос, возятся с сокровищами саперы корпуса Жюно, я думал о том, сколько добра нажил я за эти несколько месяцев. Граф Монте-Кристо рядом со мной, пожалуй, мог бы считаться бедным студентом. И все это для достижения великой цели, с которой в привычной для меня и Старцев истории Россия сама не справилась. Правда, в своих изысканиях ареопаг посвященных счел оптимальной болевой точкой восстание декабристов, но до восстания еще чертова дюжина лет. Попросту нарабатывать себе известность не получится, даже если я того очень захочу. Слава без действий не приходит, а действия, особенно целенаправленные действия, меняют картину мира порою самым причудливым образом. Вот, к примеру, та же Александра. Ее появление в моей жизни серьезнейшим образом сдвинуло приоритеты. Теперь моя война – это не только война князя Трубецкого против Наполеона, но и моя собственная, куда более сложная. И в этой войне как-то так получается, что и Старцы мне не указ.
Так что будет ли оно, это самое, с позволения сказать, восстание, не факт, совсем не факт. Уж я-то наверняка постараюсь, чтобы его не было. Чтобы души прекрасные порывы действительно были посвящены Отчизне. А пока что, пока что следовало думать, как действовать, не навлекая на свою голову ненужные грозы.
Как ни крути, Чуев был прав. Шатаясь по лесам и кусая французов за всяческие болезненные места, можно не слишком заботиться о сильных мира сего. Но война заканчивается, во всяком случае, война на территории России. Отставку, похоже, мне не желают давать уже просто из чувства внутреннего протеста. И, вероятно, идея вернуть меня в строй, по сути, совершенно бессмысленная, для неведомых мне недругов в Ставке теперь стала воистину наваждением. Интересно, это я уже здесь завистников наработал или до меня почтеннейший мой предок расстарался? Вот, поди ж ты, угадай. А то ведь, как может статься, приеду я, скажем, после войны в столицу, а у меня там, скажем, еще незакрытые дуэли. Мне стреляться, а я и не в курсе. Хотя, впрочем, до стреляться еще дожить надо. А это дело такое. Пуля – она дура, о моей великой миссии ничего не знает и знать не желает.
– Уходят, – тихо проговорил Чуев. – Саперы хорошо потрудились, выполняя приказ.
Конечно, можно было считать, что им повезло, в лесу имелись глубокие ямы, откуда прежде местные жители брали глину. Однако, если вдуматься, это везение имело вполне разумное объяснение. Едва свернув с дороги, саперы наткнулись на группу гревшихся у костра солдат. На тех были мундиры разных полков, но все же выглядели они довольно бодро, и на вертеле над костром жарились две куропатки. Не много на этакое количество ртов, по меркам французских ресторанов, однако же, как ни крути, добрая еда! Они-то и указали саперам на обнаруженные в нескольких сотнях метров от костра ямищах.
Возиться пришлось долго. Возы были загружены сокровищами доверху, а поскольку проезжей дороги к залежам глины местные крестьяне так и не удосужились проложить, то драгоценную поклажу довелось таскать на горбу. Все это время я с легкой завистью смотрел на своих парней, подрядившихся оказать помощь французским камрадам. Кожаные пологи фургонов были положены на дно, сокровища вывалены туда безо всякого разбора. Затем яму забросали мерзлыми комьями земли, поверх навалили разрубленные обломки возов и подожгли, желая скрыть тайник. Теперь же, когда работа была закончена, саперы отправились догонять свою часть, оставив нам заниматься черным копательством. Станешь тут черным при этаком количестве золы и копоти. Но, как говорится, «без труда не вытащишь и рыбку из пруда».
Я повернулся к Чуеву:
– Вот видишь, и стрелять не пришлось.
– И все же я тебя не понимаю, Сергей, – пожал плечами гусар. – То тебя не остановить, то хоть кадило вместо сабли выдавай.
– А что, кадило тоже вещь хорошая. Думаю, тут мы их сейчас немало сыщем вместе с подсвечниками, дарохранительницами и окладами икон. Командуй своим гусарам, пусть подгоняют сани.

В Неманице отряд, сопровождающий секретный груз, прибыл уже за полдень. Старая барская усадьба, относительно неплохо сохранившаяся посреди ужасов войны, служила нашим временным штабом. Высокая ограда отделяла разбитый прошлыми хозяевами парк от леса, но через задние ворота к особняку можно было подъехать прямо из чащи, не привлекая чужих взглядов. Конечно, насколько это вообще реально в небольшом селе. Здесь же меня ждала новость, едва не заставившая мои ноги подкоситься. Гонец, посланный мною в имение, где до поры до времени должна была приходить в себя Александра, вернулся с известием, что барышня в отсутствии.
Спустя всего три дня после моего отъезда она велела причесать себя и объявила, что собирается уезжать. На вопрос «куда?» последовал прямой недвусмысленный ответ: «В имение. Как бы то ни было, у меня еще есть мой дом, моя земля, мои крестьяне. Я не желаю ютиться у добрых людей, как бы добры они ни были». Любые резоны оказались бессмысленными. Александра наотрез отказалась их слушать. А едва старая хозяйка поместья попробовала кричать, настаивать, Александра спросила, является ли она пленницей, и, услышав, что нет, попросила заложить экипаж. Хозяйка лишь всплеснула руками, но перечить дальше не решилась. «А вдруг как голодом решит себя уморить? – оправдывалась она. – Или того пуще, в реку с обрыва бросится?»
Отговорки моей дальней родственницы, взявшейся оберегать девушку как зеницу ока, мне были совершенно неинтересны. Ясно было одно: Александра, а вместе с ней ее паладины исчезли в неизвестном направлении. Хотя если предположить, что она и впрямь собралась возвратиться на пепелище своего имения, то искать ее следовало как раз в этих самых землях. Вот только велик ли был шанс найти? Одно дело сидеть под охраной нескольких иноземцев вдали от почтового тракта, и совсем другое – ехать в этакой компании аккурат посреди движущейся к границе армии. Тут на быструю езду рассчитывать не приходится. Да и вообще мало на что приходится рассчитывать. Сердце мое болезненно сжалось от одного представления о том, что может статься с гордой полькой и ее крошечной свитой.
Я сел на крыльцо, глядя, как радуются гусары, разглядывая захваченные трофеи.
– Ты глянь, какая диковина, – весело улыбаясь, подошел ко мне Чуев. В руке его были довольно крупные золотые часы искусной работы. На корпусе их был изображен грот, в котором виднелось лицо богомолки.
– Часы, – без всякого чувства констатировал я. – Хорошие, должно быть, швейцарские.
– Э, а ты вот так глянь. – Он нажал на едва заметный стерженек в крышке, стена грота отошла в сторону, демонстрируя нижние девяносто богомолки и пристроившегося позади нее кавалера, благодаря часовому механизму совершающего возвратно-поступательные движения. Подполковник сиял весельем, точно вот только что открыл для себя столь пикантное занятие. – А, каково?!
– Подари их мадам Иветт, – буркнул я.
– Сергей Петрович, ты не сбрендил ли?
– Прости, глупость сказал. Прости. Александра пропала. Выехала из убежища в эту сторону. И все, ни слуху ни духу.
– Что, даже и письмеца не оставила?
– Ни письма, ни строчки.
– Как же ж так? Я уже думал, вы помирились, вроде к тому все шло.
– Шло, да не дошло. Видишь ли, судя по всему, она считает себя обесчещенной, да и просто не желает создавать мне собой каких-либо жизненных трудностей.
– Но послушай, если она куда-то выехала, то, стало быть, куда-то направилась? Не по миру же колесить.
Я долгим взглядом поглядел на боевого товарища.
– Сюда она поехала, в имение. Но ты-то его помнишь?
– Да уж как тут забыть? – Алексей Платонович размашисто перекрестился. – Но сам подумай, разбойников сейчас за нами не густо, полки если ее и задержат, то непременно в Ставку доставят. Отправим человека поспрошать по постоялым дворам. Отыщется, не волнуйся.
– Дай бог, если так. А то ведь, может статься, она и видеть меня больше не хочет. Этакий дамский подвиг ради моего же блага. А у меня, между прочим, уже и документ выправлен.
– Какой еще документ?
Я горько усмехнулся.
– Разрешающий проезд в Париж капитана итальянской гвардии Сержа Жюльена Сореля с его невестой шляхетной пани Александрой Комарницкой и сопровождающими их людьми. В Париже врач есть, чудеса творит.
– Погоди, погоди, я не понял, – изумленно уставился на меня Чуев. – Это что ж тут такое получается: мы, стало быть, дальше супостата бить, а ты с девицей в Париж намереваешься?
– Именно так, Алексей Платонович, именно так.
– Вот этого я, друг мой, совсем не понимаю. Конечно, жалко барышню Александру, хоть, что мудрить, за дело пострадала, а все ж по-христиански жалко. Но помилосердствуй, война кругом, сам же говорил, до победы нашей еще без малого полтора года, а ты себя, так получается, на вольные хлеба отпускаешь? Негоже так! Я хоть и не князь, а, слава богу, чести своей дворянской никогда не ронял, а потому вот послушай меня, как человека незапятнанной чести, твоего друга и старшего офицера: всему есть предел! Да, буйства твои, хоть и непотребное это дело, но понять можно было. Да, сребролюбие, и уж верней златолюбие, ты грядущими великими делами оправдывал. Хотя где они – эти великие дела? Но все иное чашу терпения наполняет до края. И малопонятные твои шашни с принцем Богарне, и нынче попустительство. А ну б как мы лихой атакой Бонапарта, а вместе с ним и Жюно взяли?!
– Не взяли бы, – хмуро отозвался я. – Только бы людей под картечью положили.
– То не тебе судить! – все больше ярился Чуев. – А сейчас так и вовсе не пойми что.
– Послушай меня, Алексей Платонович. – Я старался говорить как можно примирительнее. – Пройдет несколько дней, и Наполеон сбежит в Париж, оставив армию на Бертье и Мюрата. Мюрат не замедлит последовать примеру императора, о Бертье мы поговорим чуть позже. Не это сейчас важно. Куда важней, что после них во главе армии станет знакомый наш, принц Эжен де Богарне.
– Ага, и вот тут ты… – начал догадываться Чуев.
– И вот тут я буду в Париже, где Наполеон спешно начнет формировать новую армию. И поверь, там я буду нужнее, чем во главе у роты и даже вот как сейчас в партизанском отряде.
Алексей Платонович нехотя покачал головой, однако голос его теперь звучал куда доброжелательней.
– Ты, Сергей Петрович, со своими хитрыми затеями черту мозги заморочишь. По мне, раз уж ты солдат, то изволь воевать как солдат. Ежели дипломат, то по салонам и приемам шаркай да языком мети. А у тебя не поймешь, кто ты, как и за что воюешь.
– Ничего, придет время, поймешь. Я тебе сам все объясню, ежели живы будем.
– Да уж дай бог! – хмыкнул подполковник. – Жду этого дня не дождусь.
– Дождешься. А сейчас, друг мой, ты намеревался представить меня мадам Дижон.

Комната, предоставленная вдове майора гвардейских конных егерей, должно быть, прежде была девичьей. Вероятно, хозяева поместья были в дружбе с французами, а может быть, и не только в дружбе. Во всяком случае, имение практически не подверглось разграблению. Хотя следы постоя французов видны были повсюду. Скорее всего, именно весть о приближении русской армии заставила бывших хозяев бежать, теряя тапки, надеясь вернуться в благоприятные времена.
Мадам Иветта сидела за лакированным столиком, некогда служившим подставкой для трюмо. Но теперь зеркала не было, и только брошенные прежней хозяйкой пузырьки с духами и притираниями напоминали о былом предназначении этой мебели. Лицо девушки было заплакано, но даже красные глаза и покрасневший носик не могли скрыть ее милой прелести. Это была не безукоризненная красота античной богини, нет, это было одно из тех лиц, глядя на которые хочется улыбаться, шутить и, главное, хочется, чтобы улыбалась и смеялась эта очаровательная прелестница.
– Бонжур, мадам, – поздоровался я.
Увидев офицера итальянской армии, девушка вскочила от радости.
– Месье капитан, я свободна?
– Нет, пока нет. Хотя, как следует из объяснений господина подполковника, вы, строго говоря, не являетесь пленницей. Сохранить вас была предсмертная просьба майора Дижона. – Я хотел было вставить «увы», но вдруг осознал, что язык не поворачивается сказать это коротенькое слово. На глаза Иветт вновь навернулись слезы. – Это война, мадам. Ваш муж был офицером, он знал, на что идет, и храбро сражался за императора и вас.
– Это слабое утешение, – всхлипнула Иветт.
– Я не умею утешать. Заниматься этим впору вашим подругам или же святым отцам. Я же, если это будет в моих силах, буду рад помочь вам, во всяком случае, облегчить вашу участь.
– Но кто вы и что делаете во вражеском лагере, месье?
– Можете называть меня капитан Сорель, – ответил я. – А что делаю… Давайте не будем с вами разговаривать о делах военных. Если я тут – значит, так нужно.
– А, – девушка оглянулась и понизила голос, – должно быть, это кто-то из друзей моего дяди решил обо мне побеспокоиться?
– Дяди? – удивленно переспросил я.
– Ну конечно, – девушка наконец улыбнулась, хотя и несколько грустно, – моего дяди Жана.
Это, конечно, многое объясняло, примерно с тем же успехом в России этой поры можно было сослаться на дядю Ивана и поискать, у кого из местных жителей, начиная от последнего хуторянина и заканчивая сенатором, не отыщется в родстве какой-нибудь Иван.
– Простите, не совсем понимаю, о ком идет речь, – честно сознался я.
Девушка перешла почти на шепот:
– Мой дядя – Жан Ландре. Я дочь Огюста Ландре…
Я едва не выпалил: «Черт побери, это в корне меняет дело!» Мало кто во Франции знал, чем с мая 1796-го со дня взятия Милана занимается драгунский полковник Жан Ландре. Но те, кого это, так или иначе, касалось, знал и относился с почтением. Ибо именно в этот день генерал Бонапарт создал так называемое Секретное бюро во главе с этим весьма бойким молодым офицером. Бюро имело два отдела: общий и политический. Невзирая на обтекаемое название, политический отдел занимался шпионажем и контршпионажем, а также борьбой с повстанцами и партизанами всех мастей. С неменьшей охотой люди вездесущего полковника Ландре устраивали провокации, впоследствии служившие поводом к войне. Зачастую доставляемые его агентами сведения были настолько взрывоопасными, что Наполеон приходил в ярость и намеревался сместить «выжившего из ума сукиного сына» с его поста. Однако всякий раз сведения подтверждались. И вот теперь родственница одного из самых влиятельных и самых неизвестных людей империи сидела передо мной в явно ушитом мундирчике гвардейских конных егерей, зябко ежась от сквозняков, гуляющих в нетопленом помещении. Я жестом призвал Иветт к молчанию.
– Тише, вы вдова майора Дижона, это здесь главное. Остальное никому знать не обязательно.
Я вспомнил лицо Чуева. Конечно же, тот был по уши влюблен, хотя и всячески пытался уверить себя, что это не так. Объявить ему, что я отнимаю у него очаровательную пленницу, было бы так же непросто, как забрать любимую игрушку у ребенка. Учитывая же, что у этого «ребенка» под рукой больше сотни лихих рубак, которые обожают своего храброго командира и не слишком жалуют странного князя с его иноземцами, то попытка отобрать игрушку может кончиться плохо, нервы у всех заведены, даже у тех, кто о существовании тех самых нервов даже не подозревает.
– Хорошо, – непонятно чему кивнул я, – я постараюсь вас спасти и доставить в Париж. Но прошу вас, пока что не предпринимайте ничего, не посоветовавшись со мной, и ничему не удивляйтесь. Кстати, как вам пришелся господин подполковник?
– Он очень милый, предупредительный, ему явно не по себе от произошедшего, но он убил моего мужа.
– Это верно, но если бы он не сделал этого, ваш муж убил бы его. И вы бы этому радовались. Хотя, если на минуту задуматься, он на своей земле, защищает свое Отечество, а ваш муж и вы, увы, пришли сюда, и отнюдь не в гости.
– Мой муж исполнял приказ императора.
– Подполковник Чуев тоже. Так, стало быть, на императорах и лежит вина за смерть вашего мужа.
– К чему вы мне это говорите, месье?
– Покуда вы не в Париже, у вас есть время задуматься над тем, что я вам сказал. Советую вам использовать это время с пользой. А сейчас прошу меня извинить, я должен идти. – Я отсалютовал красавице и вышел в соседнюю комнату. Алексей Платонович ждал меня, сидя на единственном стуле.
– Ну что, Сергей Петрович, что скажешь?
– Честно?
– Да ну как же? Ясное дело, честно, а то стал бы я вас знакомить.
– Знаешь что, как другу тебе скажу, а потому изволь понять меня правильно.
Чуев нахмурился.
– Да уж изволю.
– Женись на ней.
– Что ты такое говоришь?
– Женись, – повторил я. – Ясное дело, не сейчас. Тут у нее вдовий долг, траур и все такое. А вот как война закончится, как в Париж войдем, так можешь ей предложение и сделать. И будешь ее хранить, как заклинал майор Дижон, холить и лелеять
– А до того, что же, по ночным бивуакам ее таскать? Мало она с этим Дижоном в последние месяцы настрадалась?
– Ну зачем, она будет тебя ждать в Париже.
– Это как так?
– Обычным образом. День за днем. Я ее туда, с твоего позволения, доставлю.
Гусар поглядел на меня со смешанным чувством удивления и некоторого замешательства.
– Это как же так? Ты шутишь, что ли?
– Ни в малейшей степени. Ну, сам подумай: таскать ее за собой вслед за полком тебе никто не позволит, да и ее сей способ путешествия вряд ли порадует. Ведь ты-то на нее глядишь не как на пленницу.
– Так и есть.
– В России, скажем, ее оставлять тоже морока немалая. Кто ж к себе ее примет? Родня твоя, небось, рада не будет, если ты им этакую полонянку пришлешь.
– Уж точно не будет.
– Вот и выходит, что лучше ей дома тебя дожидаться. Что же касается женитьбы, то, как ни крути, ты ее кормильца лишил. Зла она на тебя не держит, понимает, что в бою каждый в обнимку со смертью ходит. Так что немного гусарского шарма, понимания – и все у тебя сладится. Ну и я, естественно, тебе помогу, как же ж иначе?
– Но ты ее точно доставишь? – терзаясь внутренними сомнениями, спросил Чуев.
– А то как же? Мне в Париж до зарезу надо, чем скорее, тем лучше. Следует победу нашу подготовить и мир, который после войны этой наступит. Ты ж помнишь, моя война с Наполеоном и война нашего государя – две разные войны. Если его победа уже наметилась, то в моей еще идти до нее и идти.
– Ох, Сережа, – он впервые с дня нашего знакомства назвал меня запросто по имени, – идеи у тебя завиральные, откуда ты что берешь, я в толк не возьму, но за дружбу и помощь спасибо, верю я тебе. – Чуев внезапно обнял меня так, что, будь на моем месте человек более хлипкого здоровья, хребет мог бы запросто хрустнуть.
– Это хорошо, что веришь. – Я чуть отстранился, потому как дела наши еще не окончены и объясняться, что и для чего делается, еще недосуг. – Приказывать тебе, сам знаешь, не могу и потому как друга прошу: вот посмотри, – я развернул карту и указал на синюю жилку Березины. – Сюда от Борисова идут остатки французской армии, Наполеон будет переправляться здесь. – Я ткнул точку на карте. – Невзирая на наши старания, поймать его тут в мешок не получится. Его саперы сделают невозможное и наведут переправу. Ничтожная горстка обмороженных, отощавших, оборванных бедолаг, которая сможет перебраться на другой берег, будет жалким напоминанием о некогда Великой армии. Так вот, вот здесь, – я ткнул в синюю жилку чуть правее, – видишь, где лес подходит чуть к реке, мне нужна еще одна переправа. Можно совсем хлипкую, чтоб выдержала несколько экипажей и всадников. Если временно изъять у местных рыбаков лодки, поставить поперек реки по две и сверху положить настил, получится то, что надо. На все про все – два дня.
– Я понял, – кивнул Чуев. – Стало быть, обходной маневр.
– Можно сказать и так.
– А что же с сокровищами делать? Тут их не оставишь.
– Это верно, не оставишь. Значит, так, все награбленное везешь в Ставку, сдашь под расписку Бенкендорфу с приветом от меня. К этому прибавим пять бочонков с монетами. Еще один оставляю тебе на попечение, награди гусар, крестьянам дай за лодки и работу. Ну и себе.
– Да как можно, казенное имущество? – возмутился Чуев.
– Алексей Платонович, если генерал Жюно пожалуется, вы ему деньги вернете обязательно. Я ж не прошу вас брать себе хоть копейку. А эти деньги, если б мы их не откопали, так бы и лежали в земле до Второго пришествия. Так что по всему выходит, никакого казнокрадства тут нет, боевой трофей есть боевой трофей. А остальные наполеондоры пойдут в дело.
– А вы, Сергей Петрович, вы сейчас куда?
– А я за подарком. Скоро император сюда пожалует. Как же я в Ставку-то без подарка приеду? Мне еще перед командованием за грехи мои тяжкие ответ держать. Так что, уж простите, и попил бы с вами чаю, да времени нет. Мои люди передохнули, пора на охоту.

Глава 9

Отступление продолжалось, безнадежное, самоубийственное и все же спасительное для мизерной части воинства, не так давно покорившего всю Европу. Совсем скоро, вот сегодня должно было начаться сражение, вошедшее в историю как битва при Березине – последнее сражение Наполеона в кампании 1812 года. Сражение, вновь покрывшее его славой, пропитанной горечью несбывшихся надежд, пропахшее кровью, пороховым дымом и запахом разлагающихся тел. Пойманный, как представлялось многим, в силки матерый волк умудрился вырваться из уготованного ему капкана.
Совсем недавно казалось, что люди, понуро бредущие к этой невзрачной, в сущности, речушке, только и могли что с трудом передвигать ноги. И все же, возвращенные из небытия железной волей Бонапарта, они еще смогли навести переправу и дать бой корпусам Витгенштейна и Чичагова. Неравный, безнадежный, но, как ни крути, успешный. Теряя людей, пушки и, главное, последний облик армии, они смогли уйти!
Всякий переживший эти чудовищные дни мог с гордостью вспоминать: «Я умирал и выстоял при Березине!» Однако я готов был обойтись без столь экстремального опыта. Участвовать в баталии совершенно не входило в мои планы, которые вполне можно было окрестить наполеоновскими, когда бы они не были обращены как раз против него. Мне было известно, что еще пару дней назад император французов настоял, чтобы его пасынок генерал Богарне держался рядом с ним, и потому соваться в гости к моему «благодетелю» было весьма рискованно – Бонапарт имел на редкость цепкую память и, конечно же, не забыл моей выходки с похищением у него из-под носа пленного русского генерала. Оставалось полагаться на то, что мои дерзкие вылазки все же не разорвали в клочья глобальную ткань истории и вице-король Италии, как это было прописано до моего появления в этом мире, благополучно переправится на противоположный берег. А еще через несколько дней примет командование у разбегающихся, как пресловутые корабельные крысы, родичей. Конечно, и с месье Бейлем можно было поступить так же. Однако, как говорят в той России, из которой я прибыл сюда, «хороший понт дороже денег». И потому в ночь с 25 на 26 ноября, едва стрелки на моем брегете преодолели верхнюю отметку, к одному из костров, горевших неподалеку от дороги на Борисов, подошел офицер в мундире стрелков вице-короля.
– Кто идет? – хмуро поинтересовался прислонившийся к дереву часовой. Голос его звучал равнодушно, и, по сути, ему уже давным-давно не было никакой разницы, кто, куда и зачем идет. Сам он уже едва передвигал ноги, и лишь полученное за последние недели четкое понимание, что стоит ему присесть или прилечь, и он неминуемо обратится в очередной, даже не тысячный на этой дороге мерзлый труп, удерживало его от столь опрометчивого шага.
– Капитан Сорель, 8-й полк легкой пехоты, к месье Анри Бейлю. Осведомитесь, он должен ждать меня.
Часовой хмуро поглядел на меня, должно быть, соображая, требовать у меня пароль или нет. Устав предписывал спрашивать, однако же какой уж тут пароль, если я стою в трех шагах и прежде, чем недреманный страж успеет крикнуть или вскинуть оружие, при желании успею выстрелить из одного из торчавших за поясом пистолетов.
– Месье Бейль, – без лишних формальностей окликнул часовой, повернув голову к горевшему неподалеку спасительному огню, – к вам офицер!
Племянник генерала Дарю появился из темноты хмурый и такой же осунувшийся, как все прочие отступленцы. Вместо былой шубы на нем была серая пехотная шинелька, прожженная в нескольких местах.
– Друг мой! – неподдельно порадовался он. – Неужели это и впрямь вы?
– Если вы полагаете, что с момента нашей последней встречи я вдруг стал призраком, можете ущипнуть меня.
– Ну что вы, что вы, просто тут столько всего произошло. Я уж думал, что не доживу до сегодняшнего дня.
– Это вы зря, я же обещал, что доживете.
– Да, да, конечно, вы же у нас пророк.
– Пустое! Не хочу принимать на себя чужих титулов.
– Как угодно, как угодно, – устало согласился промерзший интендант.
– Надеюсь, месье Бейль, вы готовы отправляться?
– Да, вполне.
– Тогда потрудитесь взять свои вещи, сани ждут.
– Да уж какие вещи? – Племянник генерала Дарю указал на потрепанный солдатский ранец: – Все здесь. Смена белья, бритва и кое-какие рукописи.
– Бритва – это хорошо, – кивнул я, – поскольку с нами дама.
– Дама? – глаза будущего великого сочинителя зажглись интересом. – Дайте угадаю… Ваша невеста?
– Увы, нет. Нет, вдова майора Дижона из гвардейских конных егерей. Но поторопитесь, у нас совсем немного времени. Шинель можете оставить тут, я подозревал, что вы несколько поизносились, так что в санях вас ожидает не только приятное общество, но и отличная шуба.

Кавалькада всадников, охранявших повозки, углубилась в лес. Проселочная дорога, уходившая в сторону почтового тракта, была занесена снегом. Лишь там, где тянулись к Березине поредевшие колонны французской армии, он был истоптан великим множеством ног. Стоило удалиться на полверсты, и следы ее исчезали.
– Князь, вы уверены, что мы правильно едем? – поинтересовался Анри Бейль, оглядываясь по сторонам. Сидевшая рядом с ним мадам Иветта заинтересованно глянула на меня.
– Дружище, не стоит титулов, зовите меня просто Серж, или, если вам нравится, Жюльен. – От произнесения этого имени у меня заныло в желудке, и сознание, должно быть, чтобы отвлечься от голода, начало подсказывать идиотские словосочетания типа Жюльен Оливье, Круассан де Бульон и прочие Фрикасе де Майонез.
– Вы князь? – уточнила вдова майора Дижона.
– Если потомка князей следует называть князем, то, пожалуй, да. Но здесь и сейчас это вряд ли что-то меняет в нашей ситуации.
Будущий великий сочинитель насторожился:
– Что не так с нашим положением дел?
– В сравнении с прочей армией оно прекрасное. Но пока что расслабляться не стоит. Если нам удастся сегодняшний маневр, мы окажемся на том берегу до всех прочих войск, и у вас будет пристойное место для ночлега.
– У нас? – переспросила Иветт. – Я думала, дальше мы едем вместе.
– Если все получится так, как я задумал, то непременно. Но пока что у меня имеются еще кое-какие незавершенные дела. Я не могу ехать в Париж, оставляя за собой этакий хвост.
– Что за дела, если не секрет? – между делом спросил Анри.
Я поглядел на него с легким удивлением:
– Дружище, вы же не надеетесь, что я вам отвечу?
Месье Бейль пожал плечами и, отвернувшись, демонстративно начал разглядывать дорогу.
– Вот это правильно, – кивнул я, – набирайтесь впечатлений. Надеюсь, в вашей войне они последние.
Энцо Колонна, сидевший на облучке с кнутом, ткнул пальцем вперед:
– Месье капитан, снежная пыль. Должно быть, наш дозор возвращается.
Я и сам уже видел снежное облако, вздымаемое мчащимися в нашу сторону всадниками.
– Проклятье, готов держать пари, что-то случилось, – продолжал комментировать корсиканец, чутьем старого контрабандиста ощущавший близкую опасность.
Его друг, Доминик Огастини, столь же энергичный и разговорчивый, сколь осторожным и молчаливым был сам Колонна, сегодня возглавлял передовой дозор. Понятное дело, что ему надлежало сообщить, все ли спокойно на переправе, сооруженной местными крестьянами под руководством гусар Чуева. Но если сейчас они мчали с такой скоростью, то, видимо, что-то пошло не так, как предполагалось. И Доминик, и сопровождавший его Гастоне Маркетти показались на проселке.
– Там! – едва осаживая коня, закричал Огастини. – Там какие-то дикари. Много, они движутся к переправе.
– Дикари? – переспросил я.
– Так точно. На мохнатых лошадках, с луками и стрелами!
– Час от часу не легче! – нахмурился я. – А что гусары?
– Переправа цела, – вмешался Маркетти. – Но гусар нет. Ни одного.
– Он верно говорит, – подтвердил Доминик. – Я нашел там довольно много следов копыт. Но свежих нет, экселенц. Ни одного. Под утро шел снег, их почти замело.
– Далеко ли эти дикари?
– Изрядно, около версты. Но там река делает излучину, и они заметили нас на берегу.
– Их там много?
– Около сотни. Во всяком случае, у воды было около сотни.
– Тогда поторапливаемся! Давай, давай! Нужно успеть проскочить на тот берег.
Я мысленно высказал все, что думаю по поводу Чуева с его гусарами. Но с другой стороны, можно было поклясться чем угодно, что мой боевой друг, буде его воля, ни за что не подставил бы меня под этакий удар. Хмурился бы, зубами скрежетал, ругался на чем свет стоит, что я какого-то рожна связался с французами и помогаю им избежать справедливого возмездия, но все же верил в мой хитроумный план. План, о котором, как уже было сказано, имел весьма смутное представление.
И вот на тебе! Должно быть, поездка в Ставку с преждевременными «дарами волхвов» на этот раз не прошла даром. Вероятно, гусарского подполковника задержали расспросами или же вовсе решили оставить каким-нибудь флигель-адъютантом при государе, пожелавшем лично насладиться картиной изгнания супостата из пределов Отечества. Как бы то ни было, ясно было одно: переправа, на которую я столь большие надежды возлагал, совершенно не охранялась. И добро еще, мы успели оказаться рядом с ней до того, как ее обнаружил враг. Проклятье, нет же, не враг, друг!
– Давай, давай! – погонял я.
Хорошо накормленные кони, подчиняясь ударам бича, неслись, увлекая за собой барские сани. Вслед за ними неслись два возка с моей кассой, еще один, с пушкой, замыкал колонну. До наплавного моста оставалось совсем немного, когда на берегу из леса показались всадники.
Анри Бейль взвился со своего места.
– Скифы! – в надсадном крике интенданта звучал неподдельный ужас. Прежде ему доводилось сталкиваться с казаками и разбойниками, носящими военную форму, однако же воинство, которое он увидел перед собой в этот миг, казалось ему ужаснее и тех, и других, вышедшим из мрачных легенд о потрясавших устои Европы ордах кочевников. В островерхих шлемах, отороченных волчьими хвостами, с луками и стрелами, с кривыми саблями у бедра – эти всадники на мохнатых низкорослых, но крепких лошадях казались выходцами из иного мира. Они бы хорошо смотрелись рядом с Чингисханом и Батыем. Но здесь и сейчас?!.
И тем не менее они мчались сейчас наперерез моему крошечному отряду. Я уже видел, как руки их тянутся к колчанам и оперенные стрелы покидают свое темное жилище, чтобы пронзить белый свет и живую плоть, чтобы отправить недругов туда, где никогда не встает солнце.
– Гони, гони! – командовал я.
– Скифы, – вновь в ужасе пробормотал Анри Бейль, доставая из-под выданной мною шубы пару кавалеристских пистолей.
– Не трудитесь! – крикнул я. – С такой дистанции не попадете, только разозлите. Это для крайнего случая.
Между тем «крайний случай» был сейчас близок как никогда. Наши кони были чуть порезвее, нежели у преследователей. Но когда первые сани влетели на заснеженный помост, между нами и «скифами» оставалось не более двух сотен метров. Когда б мы не торопились, сани бы аккуратно въехали на деревянный настил посредине и без проблем и спешки переправились на противоположный берег. Но сейчас все пошло не так. Не сбавляя хода, сани влетели на импровизированную переправу с самого края, так что лодки, поверх которых были положены наскоро сбитые доски помоста, под тяжестью первого экипажа ушли под воду. Энцо Колонна, в юные годы служивший кучером, быстро сообразив, что происходит, сумел вывернуть коней, но сани все же занесло, и поднявшийся было для выстрела Анри Бейль, не удержавшись, вылетел на тонкий лед, и тот, не выдержав удара, проломился.
– Проклятье! – крикнул я, спрыгивая из седла и прикрикивая возницам: – Гоните! Гоните!
Возки с кассой вслед за первыми санями промчались на противоположный берег. Я рухнул на помост, ухватил Бейля за руку, с силой потянул к лодкам. Краем глаза я видел приближающихся всадников. Сомнений не было – передо мной была туземная башкирская конница, посланная Витгенштейном для патрулирования местности. Сейчас они уже радовались близкой добыче. Но радовались они рано. Я видел, как прирожденный артиллерист Михаэль Дунке что-то командует Максу Колю, а затем рывком срывает попону, заменявшую чехол на пушке. Видел, как мчится в нашу сторону дождь стрел и в ответ злобно огрызается картечью орудие. Я тянул из воды будущего великого писателя, намокшая медвежья шуба делала его почти неподъемным. Он стонал, тянулся, пытаясь ухватиться за торчавший борт лодки, но по-прежнему не мог этого сделать. Наконец он ухватился пальцами в штевень и попытался на нем подтянуться.
– Сбрось шубу! – чувствуя, как коченеют пальцы, кричал я. – Давай, поскорее.
– Не могу. Она тянет на дно!
Там не было времени его слушать. С трудом дотянувшись до голенища сапога, я вытянул нож и начал им попросту срезать шубу с воющего от страха и холода интендантского чиновника. Я видел, как Максимилиан Коль, до войны сноровистый и меткий баварский охотник, отбрасывает пустой штуцер и хватается за пистолеты. С противоположного берега его поддерживают огнем остальные бойцы моего отряда. Десяток всадников уже вылетели из седел, но это лишь раззадорило «скифов». Еще один залп картечью в упор. Башкиры отпрянули, повернули коней, но лишь затем, чтобы вновь обрушить дождь стрел. Однако мгновения мне оказалось достаточно, чтобы вытащить на помост Анри Бейля.
– Бегом, бегом, скорее! Иначе смерть!
– Рукописи! – кричал он. – Там мои рукописи!
– Не время сейчас!
Будущий великий писатель рвался к воде, я тянул его на противоположный берег с энергией артиллерийского тягача.
– Там мои рукописи, они были в кармане шубы!
– Бегом!
Я почувствовал сильный удар в бедро, оступился и рухнул. Должно быть, только в этот миг Анри Бейль осознал происходящее. Он подхватил меня, перекинул руку через свою шею и поволок к спасительному берегу. В этот миг я увидел, как падает пронзенный стрелами Максимилиан Коль, раненный в плечо и шею. Дунке вновь подносит запальник к затравочному отверстию – третий залп. «Скифы» отпрянули, вновь оставляя на земле убитых и раненых. А ко мне на помощь уже мчались Ротбауэр и Огастини. Мрачный, как всегда, Энцо Колонна, молча, точно заведенный, стрелял из штуцеров, которые раз за разом заряжала и подавала ему Иветт Дижон. Я никогда не спрашивал, сколько ему довелось убить людей до нашей встречи, но, похоже, всаживая в противника несовместимую с жизнью дозу свинца, он испытывал не больше сожалений, чем уминая жареную куриную ногу. Впрочем, как и «скифы», атаковавшие нас. Мои соратники забросили в сани Анри Бейля, кто-то протянул ему флягу, полную деревенского самогона.
– Что с ногой? – поинтересовался Ротбауэр.
– Стрела застряла в кольце кастета, но крови вроде немного.
Мой верный помощник хмуро покачал головой и бросил мне поводья коня.
– Скакать-то сможешь?
– Смогу.
Я бросил прощальный взгляд на противоположный берег. Окруженный башкирами Дунке с трудом поднялся на колени, держа в руках два пистолета. Два выстрела ударили в единый миг. Один в ближайшего противника, второй… Увы, война чертовски грязная штука. Второй пулей Михаэль Дунке вышиб себе мозги, чтобы не доставаться живым ужасным скифам.
– Вперед! – скомандовал я. – Вперед.
Все молча повиновались, понимая в душе, что задерживаться сейчас даже с тем, чтобы отомстить или похоронить трупы моих славных воинов, значило бы превратить в ничто их подвиг. «Вот ведь как, бывало, поворачивается судьба, – подумалось мне. – Почти все месяцы этой проклятой войны и Макс, и Михаэль сражались против Наполеона, а погибли в бою героями Великой армии».
Но как бы там ни было, дело было сделано. Удовлетворенные трофеем башкиры поопасались дальше преследовать не в меру зубастого противника. Мы были спасены.
Эту лесную заимку в лесу по дороге на Сморгонь построили еще во времена едва ли не полного владычества князей Радзивиллов в этих землях. В ту пору здесь устраивались знатные охоты. Однако уже лет пятнадцать никому не было дела до травли зверя. Расплодившиеся волки рыскали по округе, ища добычу, единственное семейство, обитавшее в этом забытом богом месте, сперва перепугалось, увидев столько вооруженных людей, но, осознав, что вместо грабежа и насилия радушных хозяев ожидает щедрая плата, превратились в саму любезность. Я и люди мои были мрачны, недавняя схватка у переправы дорого далась всему моему крохотному войску. Мало того что мы вместе прошли кровавой дорогой этой войны, до этого дня мы шли по ней практически без потерь. Смерть регулярно махала косой где-то совсем близко, но всякий раз промахивалась. До сегодняшнего дня. Убедившись, что мои люди размещены и накормлены, я вызвал к себе Ротбауэра и, перевязав противно ноющую рану, отправился с ним к конюшням.
– Будут какие-то приказания? – спросил Рольф, за последние месяцы как-то незаметно превратившийся из вчерашнего студента-медика в отличного штаб-офицера.
– Да. Ты знаешь, что в возах?
Ротбауэр поглядел на меня удивленно:
– Конечно.
– Прекрасно. Значит, разночтений у нас не будет. Через три часа я уеду. Со мной Огастини, Колонна, Маркетти, Поли и Бьяджи – словом, все те, кто может сойти за солдат итальянского корпуса. Вы же сидите здесь тихо. Я надеюсь появиться здесь до пятого декабря. К этому дню с тем, что называлось Великой армией, будет покончено. Из Сморгони Наполеон попросту сбежит в Париж, хотя и будет говорить красивые слова о будущих победах. В любом случае вы с Кляйном и Кашкой сидите здесь, никого не впускаете и не выпускаете. Если что, вы – база летучего отряда принца Богарне. Бумагу я вам оставлю. Если вдруг через трое суток я не вернусь, можете чувствовать себя полностью свободными. Вы отлично выполнили свой долг и достойны награды. Орденов и поместий здесь и сейчас обещать вам не могу, однако вот эти сокровища в случае моей гибели разделите между собой.
– А им? – Ротбауэр кивнул в сторону дома.
– Бейлю и мадам Дижон?
– Так точно.
– Бейлю – добраться до Парижа. А девушка… Я обещал Чуеву довезти ее до Парижа и присмотреть, чтобы она там спокойно дожила до встречи с ним. Конечно, смерть аннулирует все обещания, но даже если это мой последний приказ – это все же приказ: Иветт Дижон в Париже должна жить безбедно. Я рассчитываю, что ты его выполнишь безукоризненно.
– Так точно, экселенц.
Я попытался было развернуться и уйти, однако нога предательски подогнулась, так что я едва удержался на месте, схватившись за руку моего подчиненного.
– Болит? – тоном нянюшки спросил недоучившийся медик.
– Да. Счастье еще, что стрела застряла в кольце парижского кастета, ранила неглубоко, но припечатала хорошо. Ничего, все обойдется. И не такое проходили. А сейчас нам время передохнуть, перед рассветом выступаем. Сегодня начнется переправа, на этом берегу реки будет ужасный тарарам и неразбериха – самое время нанести удар.

Измотанные, чудом выжившие солдаты некогда Великой армии смотрели на кавалеристов итальянского корпуса на свежих конях с тем нескрываемым удивлением, с каким, должно быть, индейцы разглядывали первых европейцев, сошедших на их берег с утлых каравелл. Однако ордена Почетного легиона и Железной короны на моей груди делали свое дело. Идея спе́шить незнакомцев не посещала шальные головы чудом выживших французов. А если и посещала, то не задерживалась. Орден Святого Георгия я из ложной скромности в этом ряду крепить не стал, дабы не травмировать и без того травмированную психику ветеранов.
Крики я услышал, едва подъехав к тому самому загадочному «там», где, по мнению выживших, располагался штаб жалких остатков былой Великой армии.
«Я люблю лук, жаренный в масле. Люблю славный жареный лук. Мне нравится обжаренный лук в масле. Мне нравится лук. Я люблю лук. Шагай, камрад, шагай, камрад!» – неслось из-за полуразобранного забора. Пауза и снова: «Я люблю лук, жаренный в масле…»
«Этот стон у них песней зовется», – еще не скоро должен сказать русский классик, правда, совсем по другому поводу, но здесь его крылатая фраза была бы весьма к месту. Это и впрямь была песня, известная маршевая песня французской армии, вот только горланивший ее офицер идти уже никуда не мог. Он сидел на крыльце, уткнувшись лбом в перила, и, то и дело всхлипывая, орал: «Но у австрийцев нет жареного лука, никакого жареного лука у этих собак!»
– Лейтенант! – окликнул я. Оклик не произвел никакого впечатления, закончив с куплетом, офицер затянул: «Шагай, камрад! Шагай, камрад!»
Я спешился, прихрамывая, направился к крыльцу, после долгой скачки нога распухла и не на шутку требовала к себе внимания. Возможно, по старинной боевой традиции башкиры смазывали наконечники стрел какой-то дрянью, вызывающей заражение. «Не хватало еще тут остаться без ноги, – мелькнуло в голове. – До изобретения антибиотиков времени еще о-го-го сколько! И до той поры, ежели что, новая нога не отрастет». В этот момент лейтенант наконец заметил меня и, подняв, совершенно осоловелые глаза, заговорил:
– Представляешь, они стояли по грудь в воде, эти чертовы голландские саперы, и крепили мост. Вот так, – он начал биться лбом о перила. – Вот так, тук-тук, тук-тук! Мост разваливался, а они его крепили. Ядра рвутся, кровь, ошметки тел, а они – тук-тук, тук-тук! На берегу казаки, уланы, гусары тучей, они нас просто шинковали, будто капусту. Взмах – труп, взмах – еще труп. А мы бежали, представляешь! Бежали по телам. Я никогда так не бегал, у меня ноги были по колено в крови. Но я живой, вот можешь пальцем ткнуть, живой, а они там все мертвы. Ну-ка, приятель, затягивай со мной! Шагай, камрад! Шагай, камрад!
– Мне нужен маршал Бертье, – сурово проговорил я.
– Бертье? – словно вспоминая, о ком идет речь, переспросил офицер. – Маршал. Как же, как же, Луи Александр Бертье, владетельный князь Невшательский, герцог Валанженский, князь Ваграмский.
– Лейтенант, вы пьяны?
– Увы, нет. Я не нашел здесь ни капли спиртного. Жаль, что я не пью кровь подобно вурдалакам. Ее тут было хоть залейся. – Его взгляд упал на мое окровавленное бедро. – Простите, капитан, вижу, вам тоже досталось.
– Ничего, ерунда. Где маршал?
– Там. – Мой собеседник ткнул пальцем в приоткрытую дверь крестьянской избы. – Здесь нынче герцогские апартаменты. Не обессудьте, довольно убогие.
– Понятно, а вы?
– А я дежурный адъютант, лейтенант де Лефлер. Впрочем, кого я обманываю? Дежурный. Последний и единственный. Но живой, черт побери, живой и целый. Представляешь, все… Тук-тук! Тук-тук! – Он прикрыл глаза и снова заорал, заходясь в самозабвенном крике: – Люблю обжаренный лук в масле, люблю, потому что это хорошо.
– Маркетти, отдайте лейтенанту свою флягу, – скомандовал я, хлопнул того по плечу и вошел в избу. Вначале мне показалось, что единственная комната этого незамысловатого здания пуста, что бедняга Лефлер окончательно рехнулся от пережитого, но тут услышал из угла настороженный вопрос:
– Кто вы и что вам тут нужно?
– Господин маршал? – переспросил я. В комнате не горело ни единой свечи, и я с трудом разглядел человека, приняв его изначально за тюк какой-то ветоши.
– Да, я маршал Бертье, несчастный командующий штабом. С кем имею честь?
– Капитан Сорель, командир летучего отряда принца Богарне.
– Вот как? – сочувствующим тоном проговорил гений штабной службы. – Что же нужно от меня его высочеству?
– Насколько мне известно, ничего. Мне велено отыскать вас и передать пакет. – Я вытащил из сумки потрепанный пакет, опечатанный гербом маркизы де Висконти, а затем свою походную свечу в жестяной банке и огниво.
– Боже мой, – разглядев почерк и печать, неожиданно радостно воскликнул маршал, – глазам не верю – это же письмо от нее! – Он вскрыл пакет и начал читать жадно и с наслаждением, как голодный, наконец-то добравшийся до куска мяса. – Она любит и ждет меня, – простонал Бертье, цепким взглядом штабиста схватывая в единый миг суть написанного. – Она любит и ждет меня! Понимаете, Сорель? А я здесь, в этой лачуге, за сотни лье от нее. Вы знаете, капитан, злые языки именуют меня «женой Наполеона», я был так верен ему с первого дня, так верен! А он меня бросил! Как стоптанный башмак! На свалку! На убой! Вот уже завтра он умчится в Париж, я это знаю наверняка. Он умчится, оставив армию на меня и этого придурка Мюрата, который в своей жизни жалеет лишь об одном, что у него не четыре руки, чтобы размахивать саблями. В результате мне придется как-то выкручиваться, чтобы сохранить то малое, что осталось от армии, созданной, кстати, в немалой степени и моими усилиями. Как будто я могу создать ему полки из ничего!
Так-то, капитан. Он будет там, в Париже, со своей австрийской курицей, а я… – Он снова всхлипнул. – Вот скажите, только честно, зачем иметь роскошные дворцы, если приходится ютиться в развалине, в какой-то лачуге?! Зачем иметь лучших поваров империи, если нечего есть? Нет даже конины – просто ничего! Я двое суток жру какие-то мокрые сухари! Зачем миллионы, если тут на них ничегошеньки не купишь? Зачем все это, капитан, ответь мне?
– Прошу извинить меня, ваша светлость, вряд ли я смогу помочь вам командовать остатками армии, но то, что в моих силах – предложить вам ночлег и стол, достойные императора.
– Да? – Бертье недоверчиво посмотрел на меня. – Неужели такое возможно? – Он внимательно вгляделся в мое лицо. – Я уже, кажется, вас прежде видел.
Мне вспомнилась наша встреча: Бертье, как водится, стоял за спиной Наполеона в тот момент, когда я утащил у того из-под носа генерала Винцингероде.
– Так точно, – выпалил я. – Под Малоярославцем…
– Ладно, все это пустое, ведите, я только предупрежу адъютанта, где меня искать.
– Боюсь, это будет затруднительно сделать, он пьян и, похоже, не в себе, но я оставлю записку.
– Что ж, так и сделаем.
Я козырнул, звякнув шпорами и дождавшись, пока маршал выйдет из дома, положил на стол подготовленную записку. Теперь следовало поспешить, чтобы успеть оказаться на противоположном берегу до того момента, когда и без того пребывающий в депрессии император французов узнает, где ему следует искать своего начальника штаба.
Ночь, тягостная и беспросветная, висела над селом. Везде, где только можно было, глаз выхватывал из темноты греющихся у костров оборванцев: солдат и мирных жителей, сбежавших вместе с Великой армией. Казалось, никто не обращал внимания на маршала и сопровождавший его крошечный отряд. Если в голове у кого-то из сидевших и шевельнулось что-либо в этот миг, то лишь зависть. Наши кони вовсе не напоминали тех полудохлых кляч, которые, выбиваясь из последних сил, еще совсем недавно тащили пушки и зарядные ящики.
Сегодня не было даже их, даже полки гвардейской кавалерии брели пешим строем, волоча за собой неудобные для этакого способа перемещения сабли и палаши. Лишь у самого выезда из села выставленная, скорее по привычке, чем из боевой необходимости, застава опознала Бертье, и гренадер, стоявший, прислонившись к дереву, не меняя положения тела, окликнул дежурного офицера. Что и говорить, толку с этакой заставы было немного. Пожелай русская армия решительно преследовать изнемогающие от усталости и голода французские войска, и полный крах покорителей Европы был бы неминуем. Но армия императора Александра шла по тем же дорогам с начисто ограбленными, а порою вовсе стертыми с лица земли окрестными селами, и тылы ее были организованы из рук вон плохо. Сейчас, когда один решительный бросок мог означать полную и окончательную победу, сил для такого броска уже не оставалось.
Увидев проезжающего мимо постов маршала, дежурный офицер заученно козырнул и собрался было отрапортовать, что все тихо и спокойно, но Бертье лишь устало махнул рукой, отпуская бедолагу дальше греться к костру.
«А ведь когда-то он будет вспоминать этот день как один из самых наисчастливейших в жизни. Сегодня он в числе немногих, кто остался жив».
Маршал Бертье отвернулся, не желая больше наблюдать унылую картину.
– Это было ужасно, капитан. Ничего более страшного в своей жизни я не видел. А я, как вам, несомненно, известно, ношу военную форму с ранних лет, сражался в Америке и Европе и принимал участие во множестве битв. Но эта… – он сделал долгую паузу, подыскивая слова, но так и не нашел подходящих. – Это был совершеннейший кошмар. С нас буквально живьем снимали шкуру! Лишь невероятная храбрость наших солдат спасла армию от полного разгрома. Я видел, как они умирали, раз за разом отражая атаки русских. Они еле держались на ногах, казаки, гусары, драгуны рубили и кололи их так, что от усталости уже не могли поднять руки. А они стояли! Пушечный огонь выкашивал целые роты. И стоны раненых заглушали канонаду. Но, даже умирая, они держались, не давая русским сорвать переправу. До самой смерти я буду помнить этот день!
Он поглядел на меня, будто ожидая реакции на свои слова. Лишь тут заметил кровавое пятно у меня на бедре.
– Я вижу, вам тоже досталось?
– Было дело, – хмуро ответил я. – Конечно, глупо в просвещенном девятнадцатом веке быть раненным стрелой, однако же ранения от них ничуть не менее опасны, чем все прочие.
– Вы тоже видели этих «скифов»? – осведомился Бертье. – Это просто какое-то безумие! Если бы мне кто-то сказал, что когда-то придется с ними воевать, я бы, наверное, рассмеялся такому человеку в лицо. Однако же вот, – он указал на рану. – Проклятая, нелепая и проклятая война! И ведь я говорил императору, что воевать с Россией – опасная затея. Да разве только я твердил ему это? Дарю, Фуше, Коленкур, все, кто только был способен мыслить, а не размахивать саблей подобно этому разукрашенному петуху Мюрату. Но, конечно же, конечно – император все и обо всем знает лучше остальных. И что же теперь? Смерть и позор. Конечно, для простодушных глупцов с парижских бульваров можно будет придумать какую-нибудь героическую историю. Скажем, о том, что нашу армию истребили русские морозы, а не Кутузов. Возможно, эти наивные бараны и поверят императорской лжи, но кто оживит тех, кто умер там, – он ткнул пальцем в сторону, откуда еще слышалась отдаленная канонада. – Дорого бы я дал, чтобы все это безумие поскорей закончилось! – Он всхлипнул и отвернулся.
– Вам бы стоило отдохнуть, ваша светлость. Ехать еще довольно неблизко, если пожелаете, я прикажу своим парням поддерживать вас с обеих сторон. Вздремните.
– Вы думаете, это безопасно?
– Если можно говорить о безопасности на этой войне, то вполне безопасно.
Когда маршал проснулся, уже рассвело. Он благодарно кивнул Огастини и Маркетти, бдительно охранявшим его сон, и начал осматриваться. Мы ехали по берегу, вдали уже виднелась наша переправа. По счастью, храбрые и умелые воины-башкиры были малосведущи в современной европейской войне и потому совершенно не заинтересовались переправой. Куда больше их привлекла наша пушка. И они, радостно умыкнув боевой трофей из развороченных саней, умчали прочь. Я уже видел их – обожженные, перевернутые и, похоже, тщательно изломанные. Должно быть, наши преследователи, не решившись дальше гнаться за нами, вымещали злобу на экипаже.
– Если Дунке и Коль еще там, их следует похоронить, – обернулся я к соратникам.
– Конечно. Непременно, – послышалось в ответ.
Должно быть, мои слова и разбудили маршала. Окончательно наведя резкость, он со скрупулезностью истинного штабного офицера поинтересовался:
– Где мы находимся?
– На берегу реки.
– Я бы желал более развернутый ответ, – в голосе Бертье зазвучала сталь.
– Боюсь, не смогу точно назвать вам широту и долготу этого места.
– Вы что же, издеваетесь, капитан? Я отлично помню карту, здесь поблизости нет рек, кроме одной, – он осекся и вновь, как мне показалось, с ужасом оглянулся: – Это Березина?
– Воистину, так и есть.
– Но, проклятье, куда же мы направляемся?
– В Ставку императора Александа I. Я же обещал, что отвезу вас в место, достойное императора.
Бертье заметно побледнел.
– Вы, боевой офицер, решились на измену! Сколько же вам заплатили московиты?! Или своим предательством вы хотите спасти, – он презрительно скривил губы, – собственную никчемную жизнь?
– О никчемности жизни вопрос глубоко философский, и я не стану его обсуждать. Что же касается денег, то не надеюсь получить за вас и рубля.
– Это подло! Низко и подло! – взвился князь Невшательский.
– Ваша светлость, стоит ли напоминать вам изречение великого китайского полководца Сунь-Цзы о том, что путь войны есть путь обмана? К чему эти громкие и ничего не значащие слова?
Бертье искоса поглядел на эфес своей шпаги и моих храбрецов, скакавших по обе стороны.
– Не стоит, – заметив это, прокомментировал я. – Заколоть меня, а уж тем паче всех нас, вам не удастся. Заколоть себя – тем более. Зачем смешить публику?
– Вы подлец! – отрешенно пробормотал маршал.
– Вот-те нате! Отчего ж это я вдруг подлец? Вас похитил? Скажите спасибо. В этом случае у вас появляется шанс жить долго и счастливо и еще немало послужить Франции. В противном случае ваша судьба предрешена. Через неполных три года вы при весьма странных и загадочных обстоятельствах вывалитесь из окна собственного замка. Третий этаж, высокие потолки. Исход, увы, фатальный. А так – уверен, Александр I сумеет по достоинству оценить ваши дарования. И уж конечно, окажет соответствующий прием. Что же касается вашего отъезда, я, как и обещал, оставил записку на имя его императорского величества, так что, возможно, уже сейчас, перед бегством к той, кого вы так метко и любезно окрестили австрийской курицей, Наполеон Бонапарт читает сообщение о том, что вы с надежным эскортом отбыли в Ставку государя всея Великая, Малая и Белая Руси. В чем же моя подлость? Я исполняю свой воинский долг, спасаю вам жизнь, не нарушаю ни одного обещания. И при всем этом вы называете меня подлецом?
Маршал Бертье глядел на меня, не отрываясь.
– Капитан Люмьер, помнится, рассказывал, – медленно начал он, давя меня недобрым взглядом, – что у русских есть некий младший офицер, который в самом начале войны верно предсказал день, когда мы войдем в Москву. Но также и день, когда русские войдут в Париж.
– Капитан Люмьер тот еще пройдоха, – кивнул я, улыбаясь словам маршала, – но в своем роде вполне честный человек. Вижу, он не забыл обо мне.
– Он сказал, что вы были застрелены, а затем сгорели в Москве. Потом мне докладывали, где-то тут неподалеку вас снова застрелили и велели повесить в назидание прочим бандитам.
– Действительно, велели, – согласился я. – И более того, приказ был исполнен. Но это не мешает мне сопровождать вас сегодня в русскую Ставку.
Маршал помолчал, вглядываясь в мое лицо, точно соображая, говорю ли я серьезно или же на нервной почве у меня такие дурацкие шутки. По всему выходило первое.
– Я, кажется, вспомнил, где и когда видел вас, – медленно проговорил он, не сводя с меня испытующего взгляда. – Это ведь вы тот самый поляк, который похитил генерала Винцингероде прямо из-под носа у государя. Я тогда стоял рядом с Бонапартом…
– Ваша память делает вам честь, господин маршал. Лишь одно маленькое уточнение – я не поляк, я русский, хотя и литовских корней. Позвольте отрекомендоваться, князь Сергей Петрович Трубецкой.

Стрелять в нас не стали, как я и предполагал, золотое шитье маршальского мундира послужило нам своего рода пропуском. Никчемных заплутавших всадников во главе с капитаном вполне, может быть, без лишних слов подстрелили бы, упражняясь в меткости. Но даже сейчас на лесных дорогах не часто встречаются праздношатающиеся маршалы Франции. Гусары вылетели из леса, крутя над головой «пропеллеры сабель», как много позже скажет о кавалеристах один замечательный поэт. Судя по ментикам горчичного цвета, это были ахтырцы, соратники знаменитого поэта и партизана Дениса Давыдова. Юный, не старше моих лет ротмистр, устрашающе вращая глазами, мчался на меня, кричал во все горло:
– Сдавайтесь!
– Черта с два! – рявкнул я на нашем с ним родном языке и двинулся навстречу не в меру горячему кавалеристу. – Я штабс-капитан князь Трубецкой Сергей Петрович. Слышали о таком?
Гусар поднял руку, останавливая атаку, и осадил коня. И впрямь, для вояк, угодивших в засаду, мои орлы вели себя довольно странно. Они не пробовали бежать и не бросали оружие, умоляя о пощаде, не изготавливались к бою, просто рассматривали приближающихся гусар, причем с явным интересом, почти с радостью.
– У вас есть способ доказать это? – напряженно глядя на меня, поинтересовался ротмистр.
– Подполковник 11-го гусарского полка Алексей Платонович Чуев, полагаю, с радостью подтвердит мои слова. Если же вам затруднительно отыскать его, пошлите в Ставку и сообщите генерал-майору Бенкендорфу, что я направляюсь к нему с подарком, как и обещал. Как и было говорено, нынче 29 ноября. Если я задержусь и не исполню своего обещания, то лишь по вашей вине.
Гусар задумался, что, судя по его лихо подкрученным усам и ухарским замашкам, случалось нечасто.
– Если так, прошу извинить. Разрешите представиться, ротмистр Неклюдов Федор Иванович. Мы как раз в охранении Ставки, так что уж позвольте, князь, сопровождать вас.
Я поглядел на вчерашнего мальчишку. Еще год назад он, поди, не пропускал ни единого зеркала, чтобы вдосталь не полюбоваться блестящим мундиром. Нынче же передо мной был воин, истинный слуга царю, отец солдатам.
– Почту за честь. – Я протянул молодому офицеру руку. – Окажите любезность.

Двухэтажный купеческий дом с высоким крыльцом, служивший местом расположения Ставки, напоминал муравейник. Адъютанты, сновавшие вокруг, штабные офицеры, всадники у коновязи охранения Ставки – все сгрудились на небольшом клочке земли вокруг тесного облупленного строения. В момент нашего появления царившее столпотворение, казалось, на миг остановилось, все присутствующие завороженно глядели на понурую фигуру маршала Бертье. Заранее оповещенный вестовым Неклюдова на крыльце начальника штаба императора Наполеона I встречал сам государь. По законам войны лишь ему да фельдмаршалу Кутузову Бертье мог, не теряя достоинства, отдать свою шпагу.
Как мне было известно, Кутузову нынче нездоровилось. Старый полководец порою казался сонным и безразличным к происходящему, но мало кто знал, каких сил ему стоила каждая проведенная стычка, не говоря уже о настоящем сражении. Я знал, что апрель грядущего 1813 года станет для него роковым. Но говорить об этом сейчас не стоило никому, эйфория победы кружила головы, и Старый Лис, обведший вокруг пальца самого Корсиканского Дьявола, казался сейчас всемогущим, а стало быть, бессмертным.
Как бы то ни было, на крыльце Бертье встречал сам император Александр. Высокий, затянутый в кавалергардский мундир, подчеркивающий его осиную талию. Он недаром считался красивейшим из монархов Европы. Однако теперь куда больше, чем восхищенный шепот дам в салонах, его грела слава победителя Наполеона, спасителя Европы, и он был счастлив видеть перед собой этакий трофей. С надлежащими церемониями приняв оружие из рук Бертье, Александр порывисто обнял его, как старого друга, с которым долгие годы был в разлуке. Маршал, похоже, несколько оторопел от столь душевного приема. Но, с другой стороны, это было примерно то, что я ему обещал прошлой ночью.
– Я вижу, Сергей Петрович, вы весьма пунктуальны и в своих предсказаниях, и в действиях. – Генерал-майор Бенкендорф стоял чуть позади меня, разглядывая, будто увидев в первый раз.
– Простите, ваше превосходительство. – Я спрыгнул наземь из седла и едва не рухнул на землю от боли. В последний миг удержался за луку седла. Нога казалась бревном, приделанным к бедру, и еле двигалась.
– Пора бы вам, любезнейший, сменить мундир, – довольно суровым тоном проговорил мой собеседник. – Тем более, я гляжу, на штанине вон дыра образовалась.
– Непременно сменю, ваше превосходительство, – проклиная чертову «дыру в штанине», отрапортовал я. Там, в лесу, я мог сколь угодно беседовать с ним «по-приятельски». Здесь же он был генерал, а я всего лишь штабс-капитан, один из великого множества младших офицеров. Капля раствора, скрепляющая камни в крепостной стене моего Отечества. Жребий весьма почтенный, но совершенно мне не подходящий.
– Полноте, – отмахнулся Бенкендорф, – мы с вами не на плацу. И я, признаться, рад снова видеть вас. Как честный человек, обязан признать, все, что вы говорили при нашей не столь давней встрече, сбылось с пугающей точностью. Я докладывал о вас государю, он весьма заинтересовался и желал вас видеть еще тогда, – генерал махнул рукой, – не доходя до Борисова. Но вы у нас, сударь, воистину рыщете, как волк. Даже слово государя для вас не указ.
– Каюсь, грешен, Александр Христофорович, – оглядываясь, не слышит ли нас кто чужой, произнес я. – Но посудите сами, ежели бы я, как положено, тянулся во фрунт и ел глазами высокое начальство, то разве бы смог нынче порадовать государя этаким подарком?
– Иные ваши дары ему тоже весьма понравились. Хотя должен признать, что злые языки по-прежнему утверждают, что от своих трофеев вы отделяли императору лишь малую толику.
– Злые языки обычно живут в пустых головах, точно так, как змеи любят селиться в черепах, – парировал я. – О себе же могу заявить, что медной полушки для своих личных нужд я никогда не брал, и всякий, кто заявляет иное, всегда может найти меня…
– Ну полноте, полноте, не мое дело изыскивать чужие провинности. Это дело полицейских чинов, к коим я, слава богу, не отношусь. Я желал поговорить с вами совсем об ином, о развитии вашего прожекта малой войны, но уже на куда более великом уровне.
– Александр Христофорович, всем сердцем – за. Ибо дело это правильное и нужное. Однако же за время изгнания супостата из наших пределов выросла уже блистательная плеяда командиров. Здесь и Давыдов из ахтырских гусар, и бравый артиллерист Фигнер, и блистательный Сеславин, и мой друг подполковник Чуев.
– Все они нынче уже в строю, – как-то вновь очень сухо отозвался Бенкендорф. – Вашего друга я приказал вызвать сюда для краткого свидания, однако же в целом нынче он исполняет обязанности командира Изюмского гусарского полка, и у него хватает забот без вашего былого партизанства. Извольте понять, Сергей Петрович, в будущей кампании нам весьма необходимы дисциплинированные командиры, четко выполняющие приказы и действующие не только в интересах армии, но и с ее ведома и под руководством главного штаба. Данные же герои хоть и покрыли себя неувядающей славой, но уж больно любят воевать на свой манер. Как, впрочем, и вы, друг мой. А сие в правильной войне недопустимо.
– Что ж, весьма печально, ибо я хотел просить императора позволить мне и дальше воевать, как вы изволили выразиться, на свой манер.
Глаза Бенкендорфа сузились, образовав линию бойниц.
– Что ж, просите. Кто же вам указ? Просите. А я с интересом погляжу, что у вас выйдет. Или вы думаете своими дарами улестить государя? Так смею вас заверить, пословицу о данайцах он помнит хорошо. Восшествие на царствие, знаете ли, накрепко врезалось в его память.
«Ох и чутье у генерала! – подумалось мне – С таким в покер лучше даже не садиться. Разденет! Плоды вольнолюбия Александр Христофорович за версту унюхать может. То самое, не высказанное еще Грибоедовым: «Служить бы рад, прислуживаться тошно». Не зря, ох не зря ему в будущем у государева престола высокий пост уготован. Поди ж, однако, к такому подход найди…»
– Помилосердствуйте, ваше превосходительство, неужто вы меня видите заговорщиком, против государя нашего злоумышляющим?!
– Нет. Скорее уж по-приятельски вам не рекомендую о дальнейшем самовольстве императора просить.
– И все же, ваше превосходительство, я дерзну настаивать на своем.
– Уж как вам угодно. – Он повернулся ко мне спиной и сделал шаг прочь, но вдруг обернулся: – Да, кстати, Сергей Петрович, едва не забыл вам сказать, тут вас уже более двух недель дожидается некая девица Александра Комарницкая. Ее и нескольких иноземцев, ее сопровождавших, задержали неподалеку, на подъезде к имению Комарницких. Сперва их всех приняли за шпионов, но я, памятуя о нашем давнем с нею знакомстве, велел отставить казнь. Хотя, помнится, ее история не совсем чиста как с вашей, так и с ее стороны.
– Александра здесь?! – позабыв обо всем, воскликнул я.
– Мало того что здесь, она отчего-то именует себя вашей невестой. И хотя были такие, кто настаивал на ее заключении под стражу, я велел ее поселить как невесту офицера моего отряда. Если б вы в прошлый раз соблаговолили явиться на мой зов, я бы вам непременно об этом сообщил, но вы предпочли искать новую добычу…
– Штабс-капитана князя Трубецкого к государю! – на крыльцо выскочил дежурный флигель-адъютант и начал обводить глазами двор в поисках меня.
– Позже договорим, – скороговоркой бросил генерал Бенкендорф.
Я козырнул, сделал шаг к крыльцу и вдруг почувствовал, как земля уносится из-под моих ног и серое небо стремительно заворачивается штопором.